— Благодарствуйте, дяденька! — крикнул вслед рассеянному господину газетчик, с удовольствием заметив, что среди медяков попалось и несколько серебряных монеток.
XXI
Накануне, буквально чудом избежав неправого суда и оказавшись на свободе, Звонцов тотчас вспомнил надпись на стене мастерской, это ужасное memento mori, и, в который раз содрогнувшись от страха, понял, что о возвращении туда теперь не может быть и речи. Не долго думая, оправданный отправился прямиком на десницынскую «мансарду» — он знал, где тот прячет ключи. Не застав хозяина, Звонцов предался унылым размышлениям: как уйти от расплаты за роковую кражу старого надгробия. Плавное, что он для себя окончательно уяснил, анализируя свое, мягко говоря, незавидное положение: скульптуру придется возвратить на прежнее место любым способом, и чем раньше, тем лучше. «Она должна была остаться у Флейшхауэр в Веймаре, — надеялся Вячеслав Меркурьевич, — значит, придется ехать в Германию». Далее само собой следовало заключение: нужно соглашаться на предложение Смолокурова, сделанное в бане, чтобы без каких-либо затруднений попасть за границу и выкрасть бронзовый раритет. Сама судьба опять ставила ваятеля в зависимость от всесильного и вездесущего Евграфа, но и к нему идти с пустыми руками было бы совершенно бесполезно, а в очередной раз обращаться к Арсению, выпрашивать на продажу что-нибудь из его работ Звонцов теперь считал неприемлемым для себя. «Хватит! Не дождется больше Сеня, чтобы я, столбовой дворянин Вячеслав Звонцов, кланялся ему, умолял. „Самородок“, „талант“ — никогда ему не попасть в историю искусств!». Он был зол на Десницына, на целый свет — ситуация казалась безвыходной.
После спешного утреннего ухода Арсения гость тоже заставил себя подняться и, взбодрившись остатками «беленькой», окончательно вернулся к жизни. Тут-то в нем пробудился затаившийся было авантюрный дух и нашептал ему простейший способ заинтересовать князя-купца. «Ведь здесь же должны быть какие-то Сенькины работы — выбирай любую! От него не убудет, еще напишет… Приличия, сантименты — да плевал я на них! И думать нечего: возьму сам, сколько смогу, и отвезу Евграфу», — решил «благородный» Вячеслав Меркурьевич, потирая в азарте руки и даже не задумываясь над тем, что превращается в вульгарного квартирного вора. Он осторожно огляделся, будто кто-то мог за ним следить. Звонцов хорошо знал, где у Арсения стеллажи с работами, не раздумывая, подошел к ним и стал торопливо перебирать подрамники — как назло, ему попадались только чистые холсты и многочисленные наброски и рисунки, не было не то что какой-нибудь законченной картины, но даже и скромного этюда ни одного не попалось. «Что за чертовщина! Нужно еще поискать — может, что-нибудь интересное в рулон свернуто?» Большой рулон нашелся тут же, на стеллаже. Скульптор принялся было его разворачивать, но сразу понял, что это тоже нетронутый холст, далее негрунтованный. Возможно, в мастерской было еще место, где Арсений хранил работы, папки с заготовками, эскизами, но скульптор такого места не знал.
В бессилии опустив руки, Звонцов осел на стул — сердце колотилось, неужели он ничего не найдет? Осмотревшись, Вячеслав Меркурьевич увидел на станке посреди мастерской занавешенный подрамник. Он снял драпировку. Его поразило необычное свечение, исходившее от холста. Перед ним был пейзаж средневекового европейского городка, уютного, с островерхими крышами и башенками, булыжной мостовой на фоне окружающего горного ландшафта. Когда-то в Германии он вдоволь насмотрелся подобной натуры, впечатления тех лет перемешались, и память рисовала только типичный образ немецкой провинции, которому как нельзя лучше соответствовала новая работа Арсения. Звонцов отметил очень удачно построенную художником композицию: на переднем плане был любопытный дом, перекресток двух улиц, одна из которых взбиралась вверх, другая сбегала вниз, так что это угловое строение в одной части было двух-, а в другой — четырехэтажным. Скульптор решил про себя: «Типично, а все же как оригинально! Нет, такое можно было только из головы выдумать — ну и фантазия же у него!» Качество исполнения работы вообще изумляло: если бы не уникальная манера Арсения, даже без подобающей рамы можно было бы вполне признать пейзаж творением кисти какого-нибудь мастера, жившего веке этак в пятнадцатом-шестнадцатом. «Добился-таки своего, сукин сын… Сделал открытие!» Звонцову, однако, некогда было долго любоваться столь удачной «находкой». Он быстро упаковал ее в бумагу (уж чего-чего, а этого «добра» в десницы некой мастерской было предостаточно). Теперь у него в каждой руке оказалось по холсту. Упаковка нового пейзажа отличалась по цвету — была розоватой. Уходя, ваятель предусмотрительно оставил распахнутыми настежь двери на лестницу: в открытую квартиру заглянул бы любой вор, а Вячеслав Меркурьевич, таким образом, оставался практически вне подозрений.