Подгоняемый страхом, он в считанные мгновения миновал коридор, вырвался из университета, в каком-то угаре просочился сквозь прибывавшую гудящую толпу, благо возле здания царила полная неразбериха, зеваки тыкали пальцами в окна, так и не решаясь сунуться внутрь.
IX
Очнулся только на безлюдном берегу Заале. Полная луна светила ярче любого уличного фонаря, и ее отражение тщетно пыталось утопиться в реке. Подставной студент сидел на холодных, мокрых камнях и, не в силах унять озноб, тупо глядел на дрожащие кисти рук, на свои ладони. Они были вымазаны кровью — чужой человеческой кровью!!! «Ауэрбаха? А может быть, тех детей и женщин?! Как они страшно кричали! Значит, погибли, убиты… Может, я сплю?» Сеня зачерпнул пригоршню ледяной воды, плеснул в лицо — какой там сон!
Руки вымыл немедленно, тщательно, но далее в омнибусе (он умудрился успеть на последний) Арсению моментами казалось, что на них проступают багровые пятна — тогда точно под током дергались пальцы и начинало подташнивать. Последовало невыносимое ощущение, будто в уму не постижимом кровавом кошмаре есть большая доля его, Арсения Десницына, вины, хотя он отдавал себе отчет в том, что это все от нервного потрясения и на самом деле он тут совершенно ни при чем — всему виной какие-то инфернальные силы, с которыми заумный профессор был на короткой ноге. Так или иначе, Сеня теперь не чувствовал никакой радости от сданного экзамена, от оказанной другу доброй услуги. Пока омнибус не отъехал на приличное расстояние от Йены, он все еще находился во власти сковывающего все его существо мистического страха.
В голове у него вертелись слова переиначенной на славянский лад латинской молитвы: «Узду страсти носи, дока!» Он чувствовал, что эта фраза относится к «доке» Ауэрбаху, вот только не совсем было ясно: то ли одержимому гордыней немцу предписывалось обуздать свои страсти, то ли Небо оставляло ему выбранную им самим долю — нести крест безумия.
Наконец Сене ценой больших волевых усилий удалось отвлечься от мысленных наваждений. Он бросил разгадывать причудливый филологический ребус и переключился на полуночный тюрингский пейзаж за окном омнибуса, однако диссертацию о Сверхчеловеке решил в ближайшее время проштудировать, а пока — даже не показывать Звонцову: «Зачем она ему? Он абсолютно равнодушен к подобным вопросам — отложит в сторону, не открывая».
«Дома» Арсений застал незадачливого стипендиата сидящим на неубранной постели. Он был полуодет, волосы взъерошены (видимо, пытался заснуть, чтобы время ожидания пролетело незаметно, но не смог), отяжелевшую голову обхватил руками. Звонцов уже почти не надеялся на то, что подлог удался, а с наступлением темноты волнение усилилось: «Где только черти носят этого самоучку-выскочку? Со своим идиотическим прекраснодушием он наверняка не только с экзаменом все испортил, но и дорогой еще умудрился в какую-нибудь историю попасть!» Поэтому, когда дверь распахнулась и Десницын, взмокший, с осунувшимся бледным лицом, тяжело переступил через порог, он тотчас отрывисто спросил:
— Ну что? Конечно, дело швах?
Арсений, который намерен был рассказать обо всем сразу, встретившись с такой реакцией, только отрицательно покачал головой, отдышавшись же, даже попытался улыбнуться и произнес устало:
— Да нет же, нет! Как раз наоборот: оценка высшая!.. Твоя практика блестяще закончена: старик-куратор заодно зачел тебе все оставшиеся дисциплины!!! Представляешь, как этот инквизитор истязал меня? Пришлось попотеть… А тебе ценный подарок «от автора» — ознакомься, изволь.
Он положил перед Звонцовым «Фауста», а сам бессильно опустился в кресло, стал расстегивать надоевший дворянский сюртук и тут же снова вспомнил о пуговице. Его бросило в пот. «Ах ты, Господи! Все смешалось, перепуталось — какие уж тут поиски, не до поисков было… Теперь Звонцов съест меня без соли»!
Сеня понаблюдал за тем, с каким явным удовольствием скульптор разглядывает то запись в зачетке, то подпись в книге, дал ему насладиться сознанием преодоленного испытания и решился признаться в утрате, пока хозяин костюма в настроении:
— Знаешь, Вячеслав, пуговица от костюма потерялась — она у тебя держалась на одной нитке…
— Да, конечно, — пробормотал Звонцов, все еще любуясь размашистой записью в зачетке. — Никогда бы не подумал, что буду иметь дело с самим Иоганном Вольфгангом Гёте, да еще и получу от него подарок с дарственной. Хм! Оказывается, не только Россия-матушка плодит клинических оригиналов!