Нечеловеческих сил стоило бедному Вячеславу Меркурьевичу захлопнуть Ауэрбахов опус — читать дальше он не мог, да и без того ему уже было ясно самое главное. «Старик профессор слишком много занимался сомнительными изысканиями и доискался — встал этой компании поперек дороги — своей диссертацией он подписал себе смертный приговор. Не зря все же сжигали на кострах такие опусы! Как знать, может, и алхимик Фауст кончил тем же? Такие чудовища, „имеющие волю“, неизвестно еще сколько подлинных талантов загубят! Непременно загубят, если только Копье… Вот именно — если только у них есть само Копье! И почему я сразу поверил в это. даже не подумав хорошенько? От волнения забываешь общеизвестные факты. Святое Копье центуриона Лонгина — собственность Габсбургов и находится в Вене, в музее Гофбурга! Любой желающий может видеть там эту подлинную реликвию династии, а значит, у Смолокурова никакого Копья Центуриона нет, быть не может, и опасения мои беспочвенны. Без главной святыни все их ритуалы не имеют ни силы, ни смысла! К тому же безумец Ауэрбах вполне мог запутаться в ветхом манускрипте, что-нибудь неправильно перевел или даже сам его сочинил в параноидальном бреду — не надо принимать всерьез измышления несчастного психопата. Смолокуров с Флейшхауэр — те поверили бреду сумасшедшего и стали следовать его безумным указаниям. А Смолокуров-то и не знает, что Флейшхауэр хочет сделать К. Д. своего племянника! Лучше всего забыть про этот опус и впредь ничем подобным не забивать себе голову».
Звонцов оторвал взгляд от пола, в мучительной тоске уставился в зеркало: ему показалось, что за последний час он постарел на несколько лет. «Есть и пострашнее вещи — я же своими глазами их видел, упырей этих… Да! Если бы тогда в мастерскую не притащился бы Сенькин братец! Уж они точно к себе утянут — за паршивый кусок бронзы! Страшней всего эти упыри!» Так он сидел какое-то время, пока не решил завтра же подготовить кражу и отъезд, для чего ему необходимо было уже сегодня как можно быстрее завершить рисунок в интерьере. Подгоняемый этой мыслью, Вячеслав Меркурьевич тут же бросился к мольберту и опять взялся за работу. Справился со всем очень быстро — сам не ожидал от себя такой прыти (в другой ситуации тот же самый процесс растянулся бы на несколько дней). После Звонцов поспешил вернуться домой, где и пролежал до самого ужина, набираясь сил, моральных и физических, для последнего отчаянного броска.