— Не стоит беспокоиться, Вячеслав! Это своеобразная гимнастика — я проделываю ее каждое утро, и, как видите, помогает. Шею я уже прилично вытянула, и цвет кожи теперь такой, что любая стильная дама мне позавидует… А разве в вас не просыпается страстное желание?
Звонцов растерянно прошептал первое, что вертелось на языке:
— Но ведь это же должно быть очень больно…
— Пустяки! — просипела портретируемая, поболтав в воздухе полными ножками. — Большое искусство требует жертв.
Тут-то Вячеслав Меркурьевич наконец пробудился. «Когда же меня оставят эти бредовые сновидения? Лучше, чтобы совсем ничего не снилось!» — подумал он, приходя в себя. Свечи догорели, воск разлился по всему столику с рабочими принадлежностями. В мастерской царил полумрак, и было непонятно, сколько прошло времени. Сердце у Звонцова заколотилось: вдруг ему уже не успеть сделать задуманное? Не собираясь включать электрический свет, он бросился к окну. В отсвете уличного фонаря он различил время на своих часах: час ночи, как раз пора было приступать к действиям. В соседнем здании — библиотеке — он долго не задержался. Уверенно владеющий кувалдой и зубилом, парой точных ударов ваятель отделил бронзовое навершие от урны, даже не повредив последнюю. Скульптуру он аккуратно положил в один мешок с инструментом и через несколько минут был уже на прежнем месте, в мастерской. Процедура «освобождения» валькирии с Фарфоровского погоста прошла как по нотам, не заняв и получаса. Столь удачное начало придало Звонцову сил и вдохновения. Бесшумным кошачьим шагом теперь он вознесся по пустынной лестнице старого дома и, проникнув в столовую, столь же ловко уже знакомым ему способом проник в «собачий музей», нашел кабинет фрау, уверенно шагнул к письменному столу — верный фонарик всюду помогал сориентироваться.
Тут скульптор заметил свежую газету, с первой страницы которой в глаза ему бросилась странная фотография, и он заглянул в передовицу. Из статьи следовало, что мадам Зюскинд в Америке организовала широкую рекламную кампанию своего сына художника, который расписал ее дом по подобию виллы Мистерий в Помпеях. Звонцов насторожился при упоминании виллы Мистерий: «О ней же недавно говорила Флейшхауэр!» — и принялся на свету внимательно разглядывать фотографию. Она оказалась воспроизведением фрески, представляющей саму мадам в образе римлянки. В то же время Вячеслав Меркурьевич узнал именно ту фреску из «помпеянской» залы особняка немецкой меценатки, которую фрау Флейшхауэр демонстрировала ему на днях, отрицая свое поразительное портретное сходство с изображенной древним живописцем женщиной. На фреске волосы римлянки были черного цвета, и только это отличало ее от Флейшхауэр. «Бог ты мой! Что же получается? Зюскинд и Флейшхауэр — одно лицо?! — бедный Звонцов был настолько поражен, что совсем запутался. — Может, они сестры-близнецы и не могут поделить какое-нибудь родовое наследство? Или просто устроили на публике войну друг против друга, чтобы на этой шумихе и скандалах зарабатывать баснословные деньги?» За первым потрясением тут же последовало другое, не менее сильное — Звонцова точно током ударило: небольшое фото, помещенное в конце статьи, изображало Евграфа Смолокурова! Как было не узнать это лицо!? Кто-то заснял чудовищного князя-купца с кистями в руках работающим над какой-то стенной росписью.
«Но, может быть, я ошибся, и это совсем не он? — подумал скульптор. — Посмотрим, что там значится под фотографией». Он напряг зрение и разобрал пространную подпись: «Мистер Зюскинд за оформлением жилого интерьера виллы. Высшая ответственность для художника, даже для профессора Американской академии и подлинного мастера, исполнить заказ тонкой ценительницы прекрасного, особенно если заказчица — ваша собственная матушка». Звонцов в сердцах крепким русским словцом помянул мать Зюскинда-Смолокурова и самого этого жуткого двуликого типа. «Ну, хватит, — катись эта семейка ко всем чертям! К псам! В конце концов, я совсем не за этим сюда пришел».