«И слава Богу!» — сверкнуло в звонцовском мозгу совершенно неожиданно для самого ваятеля, всего какой-то час назад без колебаний осквернившего святую икону.
— Продолжай же, болван! Или ты решил морочить мне голову?
— Духу пламя инквизиторского костра, конечно, повредить не способно, но после тех давних событий след бесовского гения живописи был утерян. Моя тетка откупила «проклятое место» всего за тридцать рейхсмарок. Чтобы закончить роспись алтаря, ей нужно было найти дух. Тетка узнала, что Ауэрбаху была известна тайна создания магических красок, значит, магический дух вселился в него. Она попыталась договориться с ним, но старик уперся! Хитрый еврей даже специально испортил себе зрение какими-то ядовитыми парами, чтобы оправдать свой отказ. Тогда барон Бэр решил завладеть Гением, присвоить этот могучий дух. После ритуального убийства прямо в университетской библиотеке Йены барон действительно стал писать как сам профессор, даже всякий раз, когда брался за кисть, не видел целиком того, что пишет. А вот способность создавать заветные краски Бэру так и не досталась. Бэр и Флейшхауэр поняли, что во время ритуала присутствовал некто третий и дух достался ему. Перед смертью профессор принимал экзамен, и последним, кого он экзаменовал, были вы, Herr Maler!
— Возможно… — бросил Звонцов. — А где доказательства?
— То есть как это?! — Эрих недоуменно выпучил глаза. — Вы пишете светящиеся картины! Вы пишете иконы! Но это принадлежит не вам. — Эрих завыл в исступлении: — Я не хочу, не хочу смерти! Неужели я обречен?
— Еще руки марать о такую слизь! Сделали тут из меня роттенбургского маньяка-убийцу!
— Я знаю, вы не маньяк. Как вам велит дух, вы делаете краски из убитых душ. Вы нас уже приговорили! Прошу вас, Herr Звонцов, избавьте меня от мучений, не нужно такого зверства! Лучше убейте сразу, не сжигайте, ради вашего Бога!
Звонцов идиотски захохотал, решив, что вся семейка посходила с ума:
— Ну что, все сказал? Да вижу, вижу, что тебе не до выдумок — в сортир бы сейчас тебе. Ты мне больше не интересен…
Скульптор развязал раздавленного, обмочившегося племянника фрау «Астарты», приподнял за воротник и пинком выкинул за дверь:
— Убирайся отсюда, и поживее, чтоб я тебя, червяка, больше не видел! И запомни — не дай Бог, поднимешь панику, тогда тебя точно убьют свои же.
С лестницы послышался топот ног убегающего Эриха. Звонцову оставалось забрать из мастерской вещи, и он тут же забыл бы о «вольноотпущеннике», но на свой страх и риск Звонцов зажег в мастерской люстру и, взглянув при ярком свете на портрет молодой четы Флейшхауэр, оторопел: на холсте сделалась химическая реакция. Сквозь бледно-розовый цвет проступили четкие очертания черепов, осклабившихся в загробной улыбке, — отчетливый рисунок углем! «Черт! — выругался Звонцов. — Так вот чего испугался Эрих! Масонский ритуал вспомнил и действительно принял меня за маньяка — клинический идиот! Но я тоже хорош — так и знал, что эта профанация до добра не доведет. Вот что значат пробелы в живописи! Так и знал… Нужно же было уголь лаком закрепить, а потом уже начинать писать. Углерод-то, конечно, проступил из-под масла! Думать мне надо было, болвану… Да и черт с этим портретом — прощай Веймар, прощай Германия!» Священная железка была уже кое-как завернута в креп. К надгробной статуе Звонцов отнесся бережнее. Он выбрал лист плотной синей бумаги, которую обычно используют в бакалее для упаковки сахарных голов, и аккуратно запеленал в него вынутую из грубого мешка «валькирию», после чего для верности перетянул в нескольких местах толстой бечевкой. Таким образом, багаж вместе с дорожным баулом, в который Вячеслав Меркурьевич уже спрятал и копье, и ризу, состоял всего из двух предметов. Этот факт он констатировал с удовлетворением и вынес вещи в вестибюль.