Асанов в ответ мог лишь пожать плечами: когда-то, в корпусе, он, разумеется, изучал основы естественных наук, но это было давно, да и не настолько глубоко, чтобы разбираться в сложных вопросах строения вещества и неведомых пластических экспериментах.
— Ток — явление сугубо физическое, любезнейший. А когда речь идет о чуде (вы ведь сами говорили), никакой физикой его не объяснишь.
— Да разве ж я спорю? Просто узнать хотел, как образованному человеку мое разумение покажется: не свихнулся ли старик. Ну, значит, и верно — не в технике здесь дело! А земля слухом полнится, как говорится. потому народу могилки никогда не убывает. Приходят сюда старые и малые, и господа, и попроще люд. Верят, что место святое. Пророческое, так сказать. Иногда часами простаивают: все ждут, когда статуя повернется, да как, да куда рукой укажет, а после толкуют, что бы это значило. Если еще и голову поднимет, то, значит, знак чрезвычайно важный: нужно успеть угадать, что у нее во взгляде — доброе знамение или жди несчастья (но ее вообще-то благой заступницей считают). Записок с просьбами здесь столько собираю — целые вороха порой! Я их не читаю, худого не подумайте, и батюшке тоже боязно отдавать — он считает за суеверие, но я свое придумал — сжигаю их за алтарем, с молитвой, когда не видит никто, — получается с уважением, вроде как она сама прочла… Много по России несчастья-то, так к ней горемыки, паломники разные даже из дальних губерний частенько со своими бедами приезжают. Случается, и помогает — по вере, видать, воздается…
Тут унтер, не вытерпев, с чувством заметил:
— Так точно! Вся жисть наша ею держится, отец, с ней и помирать не страшно! Кто не верует — дрянь человек, шалопут, и кончает плохо.
Тем временем в хмуром ноябрьском небе возник ясный просвет, солнце неожиданно выглянуло из-за рваного полога туч. Собравшиеся вокруг «святого места» оживились, многие принялись молиться, и все в напряженном ожидании наблюдали за скульптурой. Сторож сам подошел ближе, жестами увлек за собой военных:
— Быстрей, быстрее же, господа! Погода переменилась, сейчас, может, и вы что увидите — как раз оно всегда так и случается. Только следите со вниманием, ваше благородие!
И тут полковник, приложивший ладонь козырьком ко лбу, чтобы необычно яркое солнце не слепило глаза, явственно разглядел, как голова танцовщицы, украшенная стефаной, медленно приподнялась — словно бы спящая красавица очнулась от сна, и одухотворенное лицо ее обратилось на восток, куда были устремлены лучи небесного света, скрещенные же руки так и остались лежать на груди (Асанову показалось только, что она с благоговейной покорностью прижала ладони к плечам, как это принято делать перед Причастием). Владимир Аскольдович уловил направление взгляда балерины, увидел, что она смотрит прямо на блистающий позолотой крест часовни!
— Ну, что я говорил, господа хорошие! Теперь сами видите — чудо и есть! — прошептал старик и широко осенил себя крестным знамением. Присутствовавшие ощутили то же самое: солнечный свет преобразился в незримое, неизреченное сияние, озарившее жаждущие откровения, животворного тепла души. Теперь все вокруг уже крестились, и даже у мужчин на глазах показались очищающие слезы. «Удивительная все-таки была женщина, вне сомнения, чистое сердце! — убеждался Асанов, приходя в себя после увиденного. — И это несомненно доброе предзнаменование, как благословение в обратный путь».
Паломники же, тоже придя в себя, заметили, в свою очередь, двух военных — явно «оттуда», с полей, о которых регулярно сообщают скупые газетные сводки. Немногочисленные сугубо штатские мужчины недовольно, а может, и виновато потупили взоры, женщины смотрели с грустью — наверное, вспомнились родные, которые тоже сейчас были «там» и терпели лишения. Какая-то дама в крестоносном капоре сестры милосердия, призывая сограждан к сознательности, точно скомандовала:
— Да расступитесь же! Разве не видите, господа офицеры с фронта? Дайте же дорогу, сограждане!