— Конечно! — поспешил ответить Арсений.
Пастор сошел с поезда в каком-то маленьком городке, учтиво поблагодарив русских попутчиков за то, что так внимательно его слушали, а вот Звонцов уснуть уже не мог. Ему тоже вспомнилось одно кладбище, совсем не такое ухоженное, как то, о котором рассказывал немец: «Поведай я святому отцу, что там натворил, он счел бы меня настоящим вандалом».
Еще на первом курсе в Академии, выезжая с этюдником за город, в петербургские предместья. Вячеслав однажды попал на старое кладбище. В тот день паровичок повез его за Невскую заставу, от кольца побрел он дальше по Шлиссельбургскому тракту, желая скорее отыскать место, где наконец кончатся заводы и безликие деревянные дома и можно будет писать. Так студент добрел до какой-то церкви с колокольней, возле которой в тени деревьев виднелись могильные кресты, колонки, какие-то затейливые надгробия. «Церкви на вид лет двести — интересное местечко. А куда это я вообще попал?» — соображал Звонцов. Прохожая старушка, совсем уездного вида, на вопросы художника отвечала: «Это, батюшка, Фарфоровская. И кладбище тоже Фарфоровское… Старинное, всенепременно! Сызмальства здесь живу, а оно всегда здесь было. Тут разный люд хоронют: и заводских наших, мастеровых по фарфору, и военных, и благородные всякие разные тоже тут покоются. А оно так и идет, за Щемиловку-улицу… Чудно — грамотный господин, а Фарфоровскую не знаете…» Сунув бабке гривенник, Звонцов решил прогуляться но живописному месту. Он обошел церковь, углубился в зеленые заросли. Кладбище было сильно запущено, некоторые памятники повалены, многие мраморные кресты варварски разбиты, кованые оградки погнуты, а то и совсем поломаны. Кое-где валялись пустые бутылки, осколки стекла. «Эх, люди! Прекрасно „ведают, что творят“, а ведь творят. И не все же бродяги да темные личности, наверное, те же местные „мастеровые“ пьянствуют здесь и куролесят! Пролетариат! Городового к каждому не приставить, а в умах теперь полный разброд…» — сокрушался Вячеслав.
Утешало то, что вокруг была настоящая живописная натура, и оставалось только найти наиболее выразительный уголок. Здесь действительно сохранилось немало художественных надгробий. Звонцова особенно удивило, что среди привычных восьмиконечных крестов хорошей работы то тут, то там попадались странные по символике памятники. Перевернутые, потушенные факелы, античные урны он, конечно, видел и в других местах, но здесь были нарочито изваянные сломанными коринфские капители, какие-то атрибуты архитектуры, циркули, кувалды, непонятные геометрические узоры, вырезанные на каменных плитах и саркофагах. Эпитафии попадались тоже, по меньшей мере, странные. В памяти скульптора сохранились такие заумные строки:
Когда же Вячеслав увидел бронзовую скульптуру неизвестной богини, окруженную львами и совами, на пьедестале без надписи, он на какое-то время словно прирос к месту, а потом понял, что именно это он и будет рисовать. Анонимное надгробие так выразительно смотрелось на фоне старой согбенной ивы! Вячеслав сделал наброски в разных ракурсах. Рисунки получились неплохие, по всем правилам академизма. Но по-настоящему выдающимися Звонцов их не посчитал (его увлекла сама необычная скульптура), и пылились они в мастерской среди прочих студенческих штудий в полузабытой папке. За Невскую заставу скульптора больше не заносило. И возможно, история эта забылась бы со временем, если бы не престижный конкурс, проводившийся в «aima mater». Тот самый, по результатам которого Звонцов оказался в Германии.
Вышло так, что германские меценаты, господа из «Общества Гёте» во главе с передовой дамой фрау Флейшхауэр, решили удостоить стипендии и возможности обучения в лучших немецких университетах наиболее одаренных выпускников Российской Императорской Академии художеств, а также Санкт-Петербургских университета и консерватории. Окончательное решение при выборе счастливчиков принимала после соответствующих просмотров, собеседований и прослушиваний самолично госпожа Флейшхауэр. Узнав о готовящемся конкурсе, Звонцов понял, что непременно должен в нем участвовать и победить: «Только в Европе меня научат чеканить из искусства звонкую монету. Уж там-то знают, что такое алхимия творчества и как обратить камень или холст в золото!» В Академии Вячеслав был на лучшем счету, и его без труда представили на «соискание». Комиссия с немецкой стороны начала обход мастерских молодых дарований. Дошла очередь и до скульптора Звонцова — он должен был выставить на обозрение свои лучшие работы — пластику различных форм и масштабов. Фрау Флейшхауэр со свитой искусствоведов посетила «студию» Вячеслава. Важные иностранцы с трудом поместились в мансарде, сплошь уставленной звонцовскими творениями. Подражания титаноподобным мужам Буонарроти оставили компетентную комиссию абсолютно равнодушной. Такое они видели в каждой второй мастерской. Немцев и в особенности саму госпожу Флейшхауэр интересовало что-нибудь оригинальное, доказывающее неординарность личности автора. Вот так пытливая фрау и отыскала наброски с того самого злосчастного надгробия. Она заметила пухлую папку, лежавшую под спудом других бумаг, попросила Звонцова показать содержимое. Тот стал демонстрировать рисунки, Флейшхауэр жестом показывала — мол, дальше. Наконец в глазах ее вспыхнули, как показалось Вячеславу, хищные искры, и она остановила руку скульптора: