— Сам выточил и раскрасил. Нарочно для вас, барышня. Примите по обычаю — Христос сегодня воскрес!
Растроганная Ксения бесхитростно расцеловала дарителя:
— Воистину воскресе!
Тот осмелел, расплылся в улыбке:
— Не представился ж я! Тимофей Степанович, бутафорию ремонтирую и по разным деревянным делам. Прощения просим, если что не так.
Балерина тоже улыбнулась:
— Вот что, деревянных дел мастер, — я вас буду называть просто Тимофей. Вы ведь не обидитесь?
Он молча кивнул в ответ, дескать, пожалуйста, да и как можно обижаться в Святой день.
Так и завязалось это невинное знакомство. Невинное для Ксении, а Тимоша увлекся красавицей-балериной. То букетик фиалок невзначай поднесет, то коробку монпансье. Ксении неудобно было отказываться, но ее уже беспокоило такое положение: «Вдруг он за мной всерьез ухаживает?! Влюбился — трогательно как… И неудобно в то же время — на что-то надеется! А такой ведь славный юноша…» Балерина боялась выдать свою жалость — любой ее неосторожный поступок кавалер мог истолковать в свою пользу.
В этой курьезной ситуации помогла советом костюмерша Ксении Серафима — женщина уже весьма пожилая и мудрая, давно, с молодых лет, служившая в славном Мариинском театре. Личная жизнь ее сложилась драматично: с любимым мужем, подручным художника, тоже при театре, и года вместе не прожили — рухнула декорация, придавило, умер тут же у нее на руках, а детей Бог им не дал. Серафима так и жила вдовой, в верности своему суженому.
— Столяр этот наверняка порядочный человек, но неужели непонятно, что мы совсем разные люди? Для меня он простодушный крестьянский парень, Тимоша, которому можно доверять, и больше ничего! Взрослый ребенок с добрым сердцем… И только! Какие между нами могут быть серьезные отношения? — Ксения словно оправдывалась.
— Ксюшенька, милая, этот Тимоша женат давно!
— Как женат?!!!
— Венчан в церкви по всем правилам. У него жена и чадо!
— Неужели женат… Я думала, одинокий чудак… Но тогда я не понимаю: это только пошлый флирт и все?!
Серафима вздохнула:
— Мужчина-то может и не любя жениться… А то, кажется, полюбил, женился, да там, смотришь, и разлюбил уж. Любовь-то ведь как: придет — уйдет… Любовь прихотлива и переменчива, Ксюшенька! А раз женился, так понимать должен, что в семье верность да терпение паче всего, «даже до смерти». Здесь, в столице, да особенно если кто богемной жизни отведал — из них, из простых, особенно! — свободы иллюзорной испытал — пыль театральная мигом глаза запорошила, и тут уж все с ног на голову переворачивается, все кувырком пошло…
— Но мне казалось, что он истинно верует, православный! Вот даже с Пасхой меня поздравил.
— Ты, Ксюшенька, сама дитя… А об этом Тимоша совсем не думает — не осуждай и не оправдывай, это дело совести каждого. А главное, не жалей его: женатый мужчина сам должен знать, что к чему! И разговоры тебе лишние не нужны — стоит только нашим театральным кумушкам на язычок попасть, а там сама знаешь… Может, не хочешь меня, старую, слушать?! Спроси у Марии из миманса. Тимофея бывший хозяин был ее верный поклонник: она мне и рассказывала про этого «самородка», про то, как его город и театр ума лишили… Мария — вот уж действительно чуткая душа, вот кого пожалеть нужно, да только осторожно, деликатно, не обидеть чтоб! Хотя, может, ты и не знаешь: раньше она такой певицей была, каких на свете мало. Во всех спектаклях, на главных ролях, такие партии доверяли, и так пела. Да-а! Непревзойденная была… Но постигло ее материнское горе — первого же ребеночка мертвым на свет родила, и так это ее потрясло, что не только деток больше не имела, но и голос свой роскошный потеряла, бедняжка. Начальство-то ее из-за прежних заслуг в театре оставили. Грех ей, мученице, не верить — кто такое перенес, лгать уже не станет.
Теперь ситуация представлялась Ксении в ином свете. Когда же в день ее Ангела в дверь гримерки вежливо постучали и балерина услышала голос «реставратора бутафории», она решила наконец все расставить на свои места. В новом костюме, при галстуке и в лаковых штиблетах, с подвитым пшеничным чубом, Тимоша выглядел почти комически. Руки его были заняты: он держал букет хризантем и обернутый в «золотую» бумагу неизвестный предмет.
— Вот, мадемуазель Ксения, пришел вас с Днем Ангела поздравить. Всех благ желаю, храни Господь, как говорится!