— Неудивительно, что вас ограбили, раз здесь были ценности, живопись. Я повторяю: составьте перечень украденных работ… Послушайте, раз вы известный скульптор, а как выясняется, еще и художник, у вас, конечно, были выгодные заказы? Тогда возможно…
Звонцов поспешно перебил офицера:
— Что вы, какие там заказы? — Он даже нашел в себе силы улыбнуться. — Подкидывают иногда — гипсовые копии для рисовальных классов и разная мелочь в этом роде. Так и перебиваюсь. А в последнее время вообще не было заказов. Признаюсь, я даже запил с тоски. Воры могли и перепутать — вы же знаете, по ошибке тоже вламываются. Узнали, что здесь живет скульптор, значит, можно поживиться чем-нибудь, вот и вломились.
— А как же живопись?
Звонцов понял, что ни о картинах, ни о заказе нельзя больше говорить ни слова — просто нужно закрыть эту тему.
— Это очень громко сказано. Я пытался писать в студенчестве, вот кое-что и оставалось из тех работ, этюды разные, наброски, да и то в основном графические. Вы меня неправильно поняли: все это имело ценность для меня лично, как воспоминание о юношеских годах, а материальной, можно сказать, никакой — школярская мазня.
Полицейские остались недовольны, уходили хмурые — зря их потревожили. Старший офицер напоследок бросил с досадой:
— Несерьезная вы братия, господа художники, — сами толком не разберетесь, что произошло, а беспокоите полицию! В другой раз советую вам обращаться к сыщикам-любителям. Честь имею!
VIII
Скульптор плотно запер дверь: «Другого раза не будет. Чуть не погорел, дурак!» Он опять уповал на Арсения — единственное его, Звонцова, спасение в ситуациях, выглядевших безвыходными. Всю ночь взвинченный до предела Вячеслав Меркурьевич придумывал историю, которая могла бы убедить Десницына написать заново шестьдесят холстов. Лишь перед рассветом тяжелый сон одолел его.
Наутро в мастерскую друга явился за гонораром Арсений, как было условлено. Он дал знать о своем прибытии настойчивым звонком. Звонцов, заспанный и настороженный, долго не открывал, но, когда Сеня стал барабанить в дверь, выбрался в прихожую:
— Кто там? Откуда такая бесцеремонность — двери снесете!
— Открывай, Звонцов, не дури! Я тут испугался, решил уже, что с тобой что-то случилось.
Вячеслав узнал голос, обрадовался, сразу открыл. Сеня, переступив порог, спросил было:
— Что это ты вдруг на засов заперся? — но, увидев истерзанного Звонцова, так и застыл с раскрытым ртом. Скульптор молча взял его за руку, провел в свои «апартаменты», показал на пол, на стены:
— Теперь видишь? Оскорбился, да… случайная твоя знакомая… оставил старого товарища в одиночестве, вот и случилось… Ограбили нас, брат!
Встреченный таким известием Арсений по непонятной причине почувствовал себя виноватым в произошедшем, ему захотелось хоть как-то помочь Звонцову, но тут же эти чувства сменились осознанием непоправимой беды. «Ограбили. Как это понимать? Почему ограбили?! Может, обманул заказчик… Или налет?» Десницын растерянно спросил:
— Так у тебя что, отобрали гонорар за наши работы?! Не молчи, Вячеслав, ради Бога! Что, украли все деньги?!
Звонцов картинно обхватил руками голову, ероша волосы. Его мозг усиленно работал, вспоминая сочиненную за ночь версию ограбления для Десницына.
— Ты даже не представляешь, Сеня, в какую мы попали беду: все твои работы спалили в камине! Я до сих пор не понимаю, как сам остался жив. И все из-за твоей институтки, но я тебя, заметь, не выдал! Это страшные люди! Если бы ты знал, что это за люди…
Он вскочил и заплакал, настолько ему стало себя жаль. Арсений насильно усадил друга в кресло, положил ему на лоб мокрое полотенце, стал делать какие-то примочки.
— Видишь ли, в какой-то момент (я и сам не заметил, когда и как этого достиг) я оказался на пике собственных возможностей. Наступил настоящий апофеоз творчества, для меня это был, если можно так выразиться, мистический момент истины. У меня вдруг стали возникать неожиданно убедительные, мощные образы. Я ваял сутки напролет и создал немало первоклассных вещей. Разумеется, художественная общественность очень скоро узнала о моих достижениях, да я и не старался хранить их в тайне, скорее наоборот — ждал заслуженного признания. Это ведь только ты был целиком захвачен своей живописью и не замечал ничего, что происходит в художественной жизни столицы. Стыдно, брат!