На мансарде у друга скульптор в отчаянье закатил истерику: снова умолял о помощи, грозясь туг же, что того замучат муки совести; попутно сочинив про новые нападки масонов, которые срочно требуют первый взнос, а найти щедрого купца ему уже никак не успеть. Сеня отдал Звонцову триста двадцать рублей — все, что умудрился сэкономить за годы работы над заказом. Таким образом, результатом нечеловеческих усилий Вячеслава Меркурьевича оказались собранные примерно семьсот рублей — сумма сама по себе немалая, но не сравнимая даже с давно потраченным авансом. Что уж тут было вспоминать о полном размере назначенной компенсации?
На третий день, часа в три пополудни, Звонцов услышал громкий стук в прихожей и моментально вспомнил фатальный рефрен бетховенской симфонии. Деваться было некуда. И хотя в звонцовское ателье, где теперь оставалась единственная ценность, нуждающаяся в охране, — его собственная жалкая персона, попасть теперь было непросто, Вячеслав Меркурьевич с молчаливой покорностью поднял массивный накидной крюк: он не сомневался, что пришел сам заказчик.
Господин Смолокуров был не только статный, широк в плечах, так что закрыл собой дверной проем, но и ростом, как говорится, верста коломенская. Все в нем указывало на важность персоны: аккуратная стрижка, холеные усы и борода, тонкий запах духов, костюм безупречного покроя, сшитый, вероятно, самым дорогим портным. Котелок на голове иссиня-черного бархата и лакированные штиблеты, начищенные до такого блеска, что скульптор увидел в них отражение своего уменьшившегося в размерах лица. Крупные пальцы, на одном из которых Звонцов заметил старинный драгоценный перстень с бриллиантами, крепко держали ореховую трость с серебряным набалдашником — им-то господин, видимо, и колотил в дверь. Изысканность, которой отличалась каждая мелочь в образе этого, в буквальном смысле, большого человека, указывал на его аристократическое происхождение. Вячеслав Меркурьевич пожирал его глазами, как провинившийся вассал своего сюзерена: «Вот тебе и купец! Такой лоск можно впитать только с молоком матери… Если он действительно коммерсант, то фигура посерьезнее иного природного барина». Звонцов не успел сказать и слова, а гость уже наступал на него, заставляя пятиться:
— Ну что встал на проходе, как истукан? Вижу, сразу узнал: чует кошка, чье мясо съела! Я по твою душу. Картины-то куда дел? Не писал, наверное, вовсе, и аванс, пожалуй, пропил, свободный художник? Устроил тут цирк. Не иначе, обмануть меня задумал?!
Звонцов отступил внутрь, Смолокуров же хозяйской поступью обошел прихожую, затем, разглядывая помещение с таким видом, будто вообще не замечает скульптора, переместился в мастерскую. Язык едва повиновался Вячеславу Меркурьевичу, но «ваятель» дерзнул пролепетать в свое оправдание:
— Я, в некотором роде, честный дворянин! Ничего я не пропивал… случилось страшное недоразумение… Ваш посыльный видел последствия, он должен был вам передать: я готов повторно написать картины. Но мне нужно время…
— А что же мы тогда в полицию не обратились?.. Ты меня очень разочаровал, — все в том же грозном тоне продолжал заказчик. — Срок вышел, и картины твои мне теперь без надобности. А кредитов не даю — это не в моих правилах и не по моей части… Денег у тебя, разумеется, нет? Вижу, что в кармане блоха на аркане. На каторгу, небось, тоже не хочешь, значит, придется отрабатывать…
Звонцов был ошарашен заявлением о том, что картины больше не нужны: «Значит, зря уговаривал Сеню писать… Что же мне этот паршивец, этот мальчишка тогда наговорил… И как это понимать: „придется отрабатывать“?»
— А… А, простите, а что же я должен делать?
Звонцов совсем сник под уничтожающим взглядом. С высоты смолокуровского роста презрительно прозвучало:
— Барыню плясать! Ха-ха-ха! Будешь делать все, что я прикажу, — ты теперь мой раб.
— Но я, простите, не знаю, как вас называть, как мне к вам обращаться прикажете?
— Хозяином. Я теперь хозяин твоей жизни! — И купец стиснул трость так, что костяшки пальцев побелели.
Напуганный до смерти Звонцов бросился на колени:
— Я верну вам долг — я чувствую, что смогу, дайте только возможность, время…
Хозяин посмотрел сверху вниз на растоптанного «дворянина»:
— Да ты не обфурился ли. часом? Как там бишь тебя?