Свистнул паровозный гудок, застучали колёса. Вагонный (коллега домового) пустил по проходу смачный запах отварной курицы - соседи по плацкарту распаковали припасы. Я почувствовал страшный голод, и урчание желудка выдало мою тайну. Соседка посмотрела сочувственно и кивнула на кастрюльку. Я припал к домашнему жаркому, как припадает лев к растерзанной антилопе. - Далёко едете? - спросил соседка. - В Ленинград! - ответил я, как учила мама. - И я, - с лёгкой надеждой поддержала женщина. Ненавязчиво показала бескольцую правую руку. Компания подобралась дивная: пожилая супружеская чета, рыжая напуганная студентка, участливая Соседка (с прописной буквы "С"), ваш покорный слуга, неприметный мужчина (позвольте я сразу сообщу его имя - Фёдор Сергеевич) и глухая подвижная старушка из-под Новосибирска. Последняя всё время беспокоилась, который теперь час (будто апостол Пётр назначил ей точную дату и время), интересовалась, вовремя ли прибудет поезд. Примерно на середине пути я вышел в тамбур. Был поздний вечер, дамы укладывались спать. Колёса стучали интимное: "Ту-дум! Ту-дум!" Я купил на станции пирожков и намеревался полакомиться ими в одиночестве. - Закурить не найдётся? - Вопрос разрезал одиночество. Я оглянулся. Вопрошающий был ниже меня, но значительно злее (это чувствовалось) и решительнее. Позади него стояли ещё двое. В кепочках "утиный клюв" и спортивных костюмах. Классическая ситуация. Её необходимо было разбавить. Я протянул руку и ответил не менее решительно: - Вы не скажете, сколько теперь градусов ниже нуля? - рассчитывая сбить их настрой идиотизмом вопроса. Боец задумался. Потянулся в карман за сигаретами, а потом без замаха ударил меня в челюсть. Я увернулся, принял удар плечом и отмахнулся, как медведь отмахивается от роя пчёл. Посыпался град ударов. Два или три достигли своей цели, однако не нанесли мне серьёзных повреждений. Моргнул и притух свет, я напружинился и поддал изо всех сил. Почти наудачу. Один из бандитов отлетел в угол и затих. Блеснул кастет. Этого мне совсем не хотелось. Пришлось иди на хитрость - я поднял руки, как поднимает их капитулирующий солдат (надеялся выбить железяку ударом сверху). И тут же получил удар в пах. Упал. Щекой почувствовал холод рифлёного металла. Потом армейский начищенный ботинок, нестерпимая боль и - чернота.
Выручил меня (как это выяснилось позже) Фёдор Сергеевич. Он вышел покурить и отогнал "гопоту" - его профессиональный термин. - Тривиальная история, - сказал он, обтирая кровь с моего лица. - Группа молодых людей проникает на остановке в состав. Совершает налёт и высаживается на следующей станции. Гопники. Фёдор Сергеевич спросил, зачем я сопротивлялся? Зачем вступил в драку? - Неужели в твоих карманах есть что-то настолько ценное? А? Ежели так, лучше было бежать. Звать на помощь. Мне понравилось слово "ежели". Фёдор Сергеевич работал в прокуратуре. Экспертом. - Тридцать пять лет оттрубил. Теперь еду в Питер, к дочерям. У меня их две. Старшая и младшая. Он показал фотокарточки. Разгладил на столе широкой ладонью. Я позавидовал его любви и семейному счастью. Рассказал, что ищу отца. Поведал о двух неудачных попытках. - Ваша мама - большой оригинал, - уверил Фёдор Сергеевич. - Она явно хотела сообщить нечто большее, чем просто написала. Позвольте взглянуть... Он попросил показать письмо, я вынул его из сумки. Фёдор Сергеевич долго рассматривал строчки сквозь очки, однако не повесил их на нос (как полагается), а использовал, как увеличительное стекло. - Прежде чем я начну докладывать, повторюсь, что я работаю экспертом и за свои слова отвечаю. Официальный тон меня удивил, и я, на всякий случай, согласился: "Надо думать". - Можно с уверенностью утверждать, что письмо написал мужчина. Об этом свидетельствует наклон букв, их форма и нажим на карандаш. Вот тут, посмотрите... - Он показал места, в которых бумага почти прорвалась. - Мужчина этот не молод. Точнее сказать сложно, но ему за пятьдесят. Это определённо. - Почему? - Обратите внимание на буквы "б" и "д". Так их писали после войны. Ваш заповедеписец учился в школе в пятидесятых. Я смотрел на него, как пустынник смотрит на колодец - округлив глаза и не веря в чудо. Хотел что-нибудь спросить. - Он... блондин? Фёдор Сергеевич улыбнулся и ответил, что это вряд ли. - Судя по вашей внешности, он черняв. Волосы прямые, нос с горбинкой. Ведь мы говорим о вашем блудном папаше, не так ли? Вы это понимаете? - Разве? - Абсолютно уверен! Ночь напролёт мы проговорили. Фёдор Сергеевич рассказывал о своей работе, а я мечтал, иметь такого отца, как он: "Было бы замечательно!" Мой попутчик казался умным, образованным, опытным. Таким он (в сущности) и являлся.
Прямо с вокзала я позвонил в родной город. Набрал номер Князева. Телефон долго не отвечал, и я насчитал одиннадцать гудков. Потом Сарон Васильевич гаркнул в трубку: - Алло! Я не ответил. - Алло! - повторил Князев. - Говорите скорее, прошу вас! Вы отрываете меня от дел! Я слушал его голос. - Илья, это ты? - предположил Князев. Но прежде чем я согласился, он выпалил: "Пошла сварка! Пошла, наконец! Господи ты, боже мой!" Бросил трубку. "Родственников не выбирают!" - со злым оптимизмом подумал я. В то мгновение я был твёрдо убеждён, что мой отец Князев, и что это он написал письмо. "У него была возможность и доступ в помещение".
У истока Большой Невки, у чугунного парапета толпились туристы. Коренные питерцы сюда не заходили, полагая это моветоном. Слева в упорядоченном беспорядке стояли шведские мужчины и женщины. Я отметил, что женщины в большинстве своём светловолосые. Ячменного спелого оттенка. Мужчины - значительно темнее. Справа клубились бесполые (точнее однополые) китайцы. Они походили на облако бескрылых галдящих чаек. Перекрикивались, фотографировались. Только что не перекидывались гамбургерами. "А ведь тоже люди!" - философски заметил я и перевёл взгляд на Аврору". Крейсер 1-го ранга Балтийского флота типа "Диана" замер, прикованный цепями. Крейсер меня восхитил, но не понравился. Он показался мне равнодушным. В самом суровом смысле этого слова. Равнодушным высокомерно.
По питерскому "маминому" адресу я... поехал. Застал похоронную процессию. Уточнил у скорбящей соседки фамилию и имя усопшего. Выразил соболезнования. Перекрестился. Заглянул в гроб. Однако ничего не увидел - ещё одна особенность памяти. Белый шелк окружал лицо (это я помню отчётливо), но черт лица моя память не сохранила. Я не смог бы их воспроизвести, даже под угрозой казни. Извините. Побывал на поминках. Образы матери и этого незнакомого мне человека странным образом объединились, и когда люди не чокаясь и не произнося тостов выпивали, я был твёрдо уверен, что они пьют за упокой Аэлиты Никандровны. Стало легче. Словно проводил маму.
Прямо с поминок я поехал в Пулково. Симпатичная девушка сказала, что билетов на ближайший самолёт нет. И на последующий нет. Вообще нет. Я обещал жениться. Она покраснела и гордо вздёрнула носик. Ответила, что таких предложений у неё "по десяти раз на дню". Я не вступил в пререкания и видимо из-за этого смирения получил билет. В Киев я не поехал (как вы могли догадаться). Полетел домой. В душе мой свирепствовал... тектонический разлом (если так можно выразиться). С одной стороны, я верил, что Князев мой отец. С другой - с катастрофической чёткостью представлял себе нашу беседу: "Ты что? Обалдел? - скажет он, сверкая очами. - Ты с какого года?" Я отвечу. "Ну вот! - возликует Князев. - У меня на тот год - стопроцентное алиби!" Я спрошу, какое? "В тот год у меня не стояло! - скажет он. - На баб я не мог... облучился, понимаешь?" Я не пойму и он разозлится. Скажет, что я олух царя небесного. "На подлодке я служил, дубина! Радиация! Не мог я тогда тебя зачать! Не имел физической возможности!" Мы выпьем крепкого чаю. Сарон подмигнёт и заговорит о своём дирижабле. А я заподозрю, что он мог. Ведь, если он не сумел, то кто тогда способен?