– А вот посмотри, – ответил Епифан и выстрелил снова.
Но и вторая пуля не потревожила гордых, звонко курлыкающих птиц.
– Разве мне попробовать? – спросил у Северьяна Каргин.
Отмахиваясь веткой черемухи от мошкары, Северьян улыбнулся:
– Не жалко патрона, так попробуй. Их ведь в такой вышине из пушки не достанешь.
– Все-таки попробую.
Каргин встал на колено, хищно прищурился, вскидывая берданку. Хлопнул выстрел.
– Тоже за молоком пустил, хоть и атаман, – съязвил Епифан. – Видно, не нам их стрелять.
– Платон, попробуй ты. На тебя вся надежда. Если уж и ты не попадешь, тогда не казаки мы, а бабы, – сказал Каргин.
Платон сначала отнекивался, но потом согласился. Но и его выстрел был неудачным. Роман, которому тоже хотелось выстрелить в журавлей, не вытерпел, подошел к отцу и попросил:
– Тятя, дай мне пальнуть.
– Ишь ты, чего захотел, – рассмеялся Северьян. – Ну-ну, бабахни. Пускай еще один патрон пропадет.
Роман взял у отца берданку. Сняв с головы фуражку, неловко опустился на колено и застыл, напряженно целясь.
– Народ, берегись! – закричал Никула. – Этот призовой стрелок заместо журавля в момент ухлопает.
Роман выстрелил. Следивший за журавлями Никула завел с издевкой:
– Целился в кучу, а попал в тучу… – и, не докончив, изумленно ахнул: – Ай да Ромка, влепил-таки!
Все увидели, как один из журавлей внезапно остановился, покачнулся и, как сносимый ветром, стал косо и медленно падать. Упал он на широкой приречной равнине, около высыхающего озерка. У мельничной плотины играли казачата. Завидев падающего журавля, они наперегонки пустились к нему. Раненный в крыло журавль затаился в густом тростнике. Его нашли, цепко ухватили за двухаршинные крылья и повели. Шел он танцующим, легким шагом. И когда его неосторожно дергали за раненое крыло, он печально и громко вскрикивал, пытаясь клювом достать казачат.
– Ну, удивил твой Ромка народ, – сказал Северьяну Платон, – а ведь ружья правильно держать не умеет.
– Бывает, – согласился Северьян.
Но Платон не унимался, его самолюбие было задето.
– Он и в корову за десять шагов не попадет, а тут птицу вон на какой высоте срезал. Одно слово – фарт.
Разобиженный словами Платона, Роман сказал ему, посмеиваясь:
– Хочешь, я твою фуражку на лету продырявлю?
– Сопли сперва вытри, а потом хвастай.
– Платон, а ведь ты струсил, сознайся. Фуражки тебе жалко, – подзудил Никула.
– Жалко? Есть чего жалеть. Да он все равно не попадет.
С этими словами Платон снял с головы фуражку, внутри которой на голубом сатине подкладки желтел клеенчатый червонный туз – фабричная марка, отошел шагов на тридцать. Заметно волнуясь, метнул фуражку вверх. Роман, боясь промахнуться, повел берданкой. Хлопнул выстрел.
Платон подбежал к фуражке, поднял ее и удрученно крякнул:
– Потрафил-таки, подлец! Испортил фуражку. А ведь я только позавчера ее купил. Задаст мне теперь моя баба. Уж она меня попилит, прямо хоть домой не показывайся. Сукин ты сын, Ромка!
– Не надо было бросать.
– Затюкали ведь… Поневоле бросишь.
Хохотавший до слез над Платоном Елисей Каргин подозвал Романа, похвалил его и небрежно кинул ему целковый.
– Возьми от меня на поминки по Платоновой фуражке.
Роман поблагодарил атамана, но деньги принять отказался. Никула не вытерпел и толкнул его в бок:
– Бери! Целкаш на сору не подымешь. Я тебе помогу истратить. Вина купим, конфет.
Роман усмехнулся и ответил:
– У меня от конфет зубы болят.
6
У церковной ограды толпилась собравшаяся на игрище молодежь. Девки, повязанные цветными гарусными шарфами, отплясывали под гармошку кадриль. Пыльный подорожник скрипел под ногами пляшущих пар. Парни с нижнего края сидели на бревнах, пощелкивая праздничную утеху – каленые кедровые орехи. Верховские играли на площади в «козелки» и неприязненно поглядывали на них. Они искали подходящего случая свести с низовскими какие-то старые счеты.
Роман и его дружок Данилка Мирсанов на игрище пришли поздно. Поздоровались с девками и подсели к своим на бревна. Желто-розовая заря догорала над сопками. Изредка по ее светлому фону проплывали черные тучки. Это далеко-далеко над степью летели на ночлег запоздалые стаи галок. В туманной низине за огородами ржал сосунок-жеребенок.
– Хочешь, Роман, орехов? – спросил трусоватый плюгавенький парень Артамошка Вологдин.
– Давай.
– Вы пошто так поздно?
– Да дело было.
– А мы думали, что не придете. Домой уходить собирались.