Выяснилось все, когда вернулся из Читы сослуживец Василия, орловский казак Масюков. От Масюкова и узнал Андрей Григорьевич, какая беда приключилась с сыном. Забрали Василия во время внезапного обыска в общежитии писарей. Нашли у него под тюфяком пачку революционных прокламаций. Произошло это в дни расправы карательных экспедиций Ренненкампфа и Меллера-Закомельского над забастовщиками.
Потрясла Андрея Григорьевича эта черная весть. Не гадал он, не чаял, что когда-нибудь свалится на его голову такое несчастье. Много испытаний сулило оно семье Улыбиных, много обид и наветов. Но не осуждал старик сына, а жалел идущей наперекор всему родительской жалостью. Ни разу не пришла ему в голову мысль отречься от Василия хоть бы только для виду, чтобы сохранить свое положение заслуженного и уважаемого человека. Поддерживало его в этой решимости убеждение, что попал Василий в тюрьму по какой-то досадной случайности, не за свою вину.
Но в поселке рассуждали иначе. «Ни с того ни с сего людей не хватают», – говорили богачи с верховской улицы. Арест Василия был для них равносилен доказательству его вины. И многие начали сторониться Улыбиных. Пример этому показал купец Чепалов, переставший отпускать им товар в кредит. Не отстал от него и священник отец Георгий. В престольный праздник разразился он в церкви проповедью о забастовщиках и смутьянах, упомянув об одном убеленном сединою почтенном старце, не сумевшем наставить своих детей на путь служения царю и отечеству.
Незадолго перед этим Северьян Улыбин был избран одним из уполномоченных на станичный круг для выборов нового атамана. Богатые казаки потребовали тогда созвать неочередную сходку и добились того, чтобы Северьяна заменили другим человеком. Это был жестокий удар, нанесенный самолюбию Андрея Григорьевича. Как оплеванный ушел он со сходки, на которой принадлежали ему раньше лучшее место и первый голос. С тех пор не переступала его нога сборной избы. Даже на соседской завалине, где собирались по праздникам старики, не видели его целое лето. Редко появлялась на людях и его семья, хотя далеко не все посёльщики чуждались ее.
Так прошло около года.
Однажды, когда горевал Андрей Григорьевич на лавочке у ворот, подошел к нему сосед Герасим Косых. Не успев поздороваться, сказал:
– Нынче я, дедушка, вашего Васюху видел. На каторгу его гонят.
Андрея Григорьевича так и подкинуло.
– Да что ты говоришь!.. Где ж это? – задыхаясь от внезапного сердцебиения, спросил он хриплым голосом.
Герасим снял с головы фуражку, не торопясь обмахнулся ею и только тогда начал рассказывать:
– Я ведь нынче в станицу ездил… Подъезжаю к поскотине, а с другой стороны к ней партию каторжан гонят. Свернул я с дороги, остановился пропустить их. А тут меня и окликнули: «Здравствуй, Герасим!» Повернулся на голос и обмер: идет по дороге ваш Василий, кандалами названивает и, глядя на меня, посмеивается. Сразу я его узнал, хоть и отрастил он бороду. Лоб-то ведь у него приметный, крутой, и бровищами Бог не обидел, на тыщу людей одни такие брови попадаются, как две метелки над глазами. Меня по сердцу будто ножом резануло, и горло слезой перехватило. Отвечаю ему: «Узнал, брательник, узнал». Тут на меня конвойный начальник как рявкнет: «Не смей, такой-сякой, разговаривать! Проезжай давай!» Поехал я, а Васюха успел мне вдогонку крикнуть: «Поклон от меня нашим передай…» Так вот повстречались мы и разминулись.
Андрей Григорьевич потер кулаком глаза, тяжело вздохнул:
– Исхудал, однако, Василий?
– С лица он шибко бледный, а глаза, как у парнишки, озорные.
– Не приметил, куда их от Орловской погнали?
– Надо быть, в Кутомару. За поскотиной они с тракта направо свернули…
Через неделю Андрей Григорьевич и Северьян, попустившись сенокосом, собрались в Кутомару. Приехав туда, сразу же отправились к начальнику тюрьмы Ковалеву просить о свидании с Василием. Узнав, с кем они просят свидания, не стал Ковалев и разговаривать с Улыбиными, а накричал на них и велел немедленно убираться из Кутомары.
Так и вернулись они домой, не повидав Василия. Довелось Андрею Григорьевичу свидеться с ним только на следующий год, когда на прииск Шаманку из Горного Зерентуя и Кутомары пригнали работать партию каторжан. Мунгаловцы, часто возившие в Шаманку на продажу дрова, скоро приметили своего земляка, а самые отчаянные даже ухитрились переброситься с ним словечком. Как-то зимой Андрей Григорьевич отправился с возом дров в Шаманку, надеясь хотя бы издали увидеть Василия.