– Плохо службу исполняешь, – грубовато оборвал его Каргин. – Пакет срочный, а ты ночевать его у себя оставил.
– Я бы его и ночью привез, да конь у меня некормленный был, только я на нем с пашни вернулся… А так я завсегда стараюсь.
– Вижу, вижу, – рассмеялся Каргин. – Давай пакет.
Нарочный извлек из-под потной, грязной подкладки фуражки залитый сургучом пакет, подал его Каргину и попрощался:
– Бывайте здоровы.
Листок лощеной плотной бумаги был исписан собственноручно станичным атаманом Михайлой Лелековым. Крупный, внавалку на левую сторону, почерк Лелекова был неразборчив. Буквы, похожие одна на другую, толпились на бумаге как попало, свидетельствуя о том, что Лелеков торопился и был гневен. Еще не разобрав ни одного слова, Каргин понял, что в бумаге содержалась суровая головомойка. «Мунгаловскому поселковому атаману», – прочел он первую строчку.
Дальше шло следующее:
«Станичному правлению стало известно, что в Мунгаловском есть несколько случаев самовольной запашки чужих залежей. 12 июня казак Семен Забережный запахал залежь Сергея Ильича Чепалова. Считаю это безобразием и попустительством поселкового атамана. За такое попустительство ставлю на вид, а казака Забережного прошу направить в станицу».
Каргин ожидал из станицы чего угодно, только не такой бумажки. Сергей Ильич обещал махнуть рукой на распаханную Семеном залежь. Оказывается, нет, не вытерпел, заварил кашу. Недаром вчера в Орловскую ездил. Каргин зло плюнул в песок: «Расхлебывай вот теперь кашу из-за этого рыжего черта!» Повернувшись, разъяренным бугаем метнулся он в дом. На ступеньках крыльца сидел и протирал заспанные глаза Митька. Каргин пнул его носком сапога в босую ногу.
– Не садись на дороге, балда!
Подошла Серафима с ведром парного молока. Митька пожаловался ей:
– Братуха Елисей чего-то задурил. Прямо рвет и мечет. Мне ни за что ни про что такую затрещину закатил, что прямо в кишках заныло.
– Мало он тебе отваливал. Тебя колом надо двинуть, колом.
– Да чего я наделал-то?
– Дрыхнешь до позднешенька, будто барин какой. Люди-то уже пашут давно, а ты дрыхнешь…
На кухне попыхивал белым паром похожий на большую рюмку никелированный самовар, вокруг которого за столом сидели Соломонида – сестра атамана, его отец и ребятишки Санька и Зотька. Санька капризничал. Болтая круглой деревянной ложкой в миске с кипяченым молоком, он плаксиво тянул:
– Все пенки съели. Без пенок я чаевать не буду. Это дедушка всегда все пенки выловит, будто маленький.
Возмущенный дед покачал головой:
– И как тебе не совестно на деда напраслину возводить?.. Выпороть бы тебя, сукина сына.
– Тебя самого выпороть надо.
– Экий ты паскудный парень, – сокрушался дед.
Соломонида погладила Саньку по белобрысой голове и сказала:
– Да пенок-то, Санька, не было. Зря ты куражишься.
– Не омманешь… Так я тебе и поверил! Вон у дедушки в стакане сколько их плавает!
Санька оттолкнул от себя стакан с чаем. Стакан перевернулся и на колени не успевшего подняться деда пролился кипяток. Дед вскочил на ноги:
– Ах ты, поганец! Я тебе уши пооборву!
– Попробуй только, трясунчик, я тогда тебе последний глаз выцарапаю, – заявил Санька.
– Ну-ка, повтори, повтори, что ты сказал! – закричал появившийся на пороге Каргин.
Санька замер в ожидании расправы. Каргин подошел к столу, молча вырвал из рук Саньки ложку и щелкнул его по лбу.
– Уходи из-за стола, подлец… Я тебе покажу, гаденыш, как не слушаться старших! Выпорю нагайкой, так зараз сговорчивым станешь.
Каргин грузно опустился на скрипучий табурет. Соломонида пододвинула ему стакан чая. Он молча выпил его, не притронувшись к шаньгам с творожной начинкой. Выходя из-за стола, забыл перекреститься, и наблюдавший за ним дед понял, что у него что-то случилось. В горнице Каргин туго нахлобучил на седеющий, но все еще густой чуб форменную фуражку с желтым околышем и пошел выполнять предписание из станицы.
19
На луговом закрайке Подгорной улицы стояла кособокая изба Семена Забережного. На крутой и трухлявой крыше ее стлался бледно-зеленый лишайник, торчали дудки бурой травы. По-старушечьи глядела изба на зыбучую грязную улицу крошечными мутными окнами. В пошатнувшемся березовом частоколе ограды чернели широкие дыры. В дальнем углу торчал над скользким замшелым срубом колодца журавль, на веревке которого поблескивало помятое жестяное ведро. По всей ограде рос цепкий подорожник.
Семен Забережный был угрюмый смуглолицый человек. В жестких и реденьких усах его пробивалась первая проседь, от туго обтянутых скул сбегали к губам глубокие складки. Карими, чуточку косо поставленными глазами смотрел он на все окружающее пристально и строго. Вечные неудачи в жизни сделали Семена замкнутым, неразговорчивым. Но вместе с тем он слыл человеком толковым, рассудительным. Семена уважали за силу, побаивались его крутого характера и острого языка. В русско-японскую войну Семен служил вместе с Каргиным во второй Забайкальской казачьей батарее. Однажды на смотру, когда тяжелые клиновые орудия батареи по два в ряд, густо вздымая желтую лессовую пыль, лихо проносились в галоп мимо командующего войсками генерала Куропаткина, случился непредвиденный конфуз. У одного из орудий слетело с оси бешено крутящееся колесо. С яростным дребезгом колесо покатилось по плацу. Для командира батареи полковника Филимонова могла получиться большая неприятность, если бы не сила и сметка молодого казака Забережного.