Он просыпался всякий раз в бешенстве, шел на кухню, где наливал стакан воды прямо из-под крана и залпом выпивал его. Денис чувствовал себя как обезвоженный путник в жаркой пустыне и никак не мог напиться вдоволь.
Теперь ему чудился её фиалковый запах в реальности, повсюду преследовал её смех. Наваждение. Безумие. Помутнение рассудка.
Поэтому, когда телефон пиликнул, оповещая о новом сообщении, Денис разъярился.
Она спрашивает, как у него дела?!
Херово!
Потому что вот уже какой день он не может выспаться, не может думать ни о чем, кроме Верещагиной. Ему хочется сорваться к ней, хочется впиться поцелуем ей в губы. Хочется – черт возьми! – сходить на тот вымышленный концерт.
Что угодно… только бы с ней.
Если они продолжат общаться, Денис не выдержит. Рванет к ней. Сломается. Он чувствует себя как наркоман, слезший с иглы. Его ломает и тянет. Всё тело ноет словно после неудачного боя.
Не пиши мне больше. Договорились?
Прочитала и ничего не ответила.
Какая понятливая девочка.
***
Всякий раз, когда на экране высвечивается входящий звонок от мамы, я машинально выпрямляю спину. Не потому, что она плохая или я её боюсь.
Потому что она слишком хорошая.
Мы всегда жили вдвоем.
Папа ушел от нас незадолго до моего рождения, но отцовский долг выполнял исправно. Мы общаемся, он помогает мне финансово. Но в доме слово «папа» произносить запрещено. В маме до сих пор не угасла та, давняя, обида за уход.
Она любит меня. Очень любит. Так сильно, что не может допустить даже мысли о моей самостоятельности. Смешно, наверное, но из родного города я уезжала втайне. Сказала маме, что мы всего лишь посмотрим институты, а сама уже заселилась в общежитие. Вещи потом довезли знакомые.
Меня никто бы не отпустил в институт. Почему? Да потому что учиться в другом городе – не уважать свою семью. Потому что не спрашивать материнского совета – ненавидеть мать.
Мама любит меня безоговорочно, но она не может смириться с тем, что я живой человек, а не её дополнение. Какое собственное мнение? Откуда оно у меня?
Мама знает лучше.
Её удушающая забота проявлялась во всем, даже в мелочах типа одежды.
– Ты пойдешь гулять в этом платье? – говорила мама с таким недоумением, будто я напялила павлиньи перья на голое тело.
Разумеется, после этих слов начинаешь осматривать себя, пытаться понять, что с платьем не так. Переживаешь, ну а потом переодеваешься в джинсы.
– Ты собираешься поступать на экономический факультет? – удивленно спрашивала мама. – Я бы на твоем месте пошла в медицину. У меня там знакомые есть, без работы не останешься.
«Но ты не на моем месте!» – хотелось крикнуть мне от отчаяния.
У тебя есть своя жизнь, ты сама отучилась на медсестру, сама горбатишься, как говоришь, за три копейки. А мне всегда нравились цифры. Я любила их и понимала. Так почему я должна идти по твоим стопам?
Проблема в том, что если поступить по-своему, мама попросту обижалась. Уходила в себя, демонстративно не общалась. Она могла неделями хранить молчание, но исправно готовила завтрак. Как напоминание о том, что я неразумное дитя, а она любит меня даже такой.
В какой-то момент я сорвалась и трусливо уехала.
Понимаю, что так нельзя, но дышится в общежитии куда как спокойнее.
Поэтому каждый раз, нажимая на «принять вызов», я ожидаю худшего.
– Ну, привет. Ты в отчий дом вообще собираешься? Или всё, столичная фифа? – с насмешкой спрашивает мама.
– Привет. Пока не понимаю загруженность по экзаменам. На каникулах, возможно…
– Какая загруженность может быть на твоем факультете? Чем вас там учат, считать на калькуляторе? – мама картинно вздыхает. – А вот поступила бы на медицинский, пользу бы приносила. Мы бы тебя пристроили санитаркой. В больнице место освободилось. Я каждый день хожу и думаю: вот, работала бы рядом с доченькой, обедали бы вместе как нормальные люди…
Мама всхлипывает, но меня всё реже пробирают её слезы. Наверное, я черствая дрянь и должна себя ненавидеть.
Другие девушки делятся с родителями проблемами личной жизни, а я даже представить не могу, как скажу про Дениса. Что мне ответят? Вряд ли посочувствуют.
Мама всегда повторяла, что секс – это грязное, постыдное деяние, которым нужно заниматься только с целью продолжения рода.
Наверное, поэтому папа от неё и ушел.
Род-то они продолжили.
– Мам, ну, что мне сделать? Отчислиться?
– Почему ты всегда всё воспринимаешь в штыки?! – восклицает она и вешает трубу.
По всем правилам я должна перезвонить и извиниться. Буравлю взглядом телефон, но сдерживаюсь. За этим занятием меня и застает вошедшая в комнату Катя. Она держит в одной руке тарелку, нагруженную бутербродами, а во второй две кружки с чаем.