Понимаю. И молча развожу руками — это пустяковое нарушение. Пусть. Акт проверки подписываю без лишних вопросов.
Только отряхиваю китель от пыли, как секретарша докладывает о приходе родителей Малинина.
— Всем составом, что ли, приперлись?
— Нет, только мать.
Я бы предпочел поговорить с отцом парня. А лучше с дедом. Потому что отец там тоже, похоже, тот еще распизд*й. Но что уж. На безрыбье, как говорится…
В кабинет заходит женщина неопределённого возраста. Безупречный костюм, губы чуть ярче, чем нужно, кожа на скулах натянута так, что даже я, далекий от подобных вещей, готов поклясться, что это — результат пластики.
— Добрый день. Я мама Артёма Малинина.
Голос мягкий, почти мурлыкающий. Абсолютно неуместный в моем кабинете. Откашливаюсь.
— Проходите, Елена Игоревна.
Она садится, закидывает ногу на ногу.
— Спасибо, Макар Иваныч. Ну, что там Тёмка опять натворил?
— Артем в который раз нарушил устав училища. На этот раз в части запрета курения на территории.
— Ой, ну мальчики же… — она отмахивается. — В этом возрасте все пробуют. Сами сигареткой не баловались как будто! — со смехом машет рукой. Серьезно?! Отвлекаюсь на вибрирующий телефон. Элла! Сердце екает. Но я не могу ей ответить посреди разговора с Малининой. Отбиваю вызов и максимально строго парирую:
— Он может что угодно пробовать, Елена Игоревна. Но не в училище. Если я поймаю его за чем-то подобным еще хоть раз, мы будем вынуждены Артема отчислить.
— Это вряд ли, Макар Иваныч. Вы же в курсе, кто мой отец? Мы уже не раз обсуждали, что Тёма чувствует серьезное давление со стороны вашей администрации.
Вот это заявочки!
— Серьезно?
— Да. А разве вы сами не понимаете, что слишком к нему строги?
— Я одинаково строг со всеми… — сощуриваюсь, едва удерживая себя от того, чтобы погнать эту сучку взашей. Вот как у нормальных вроде бы родителей вырастают такие детки? Тот же генерал — неплохой мужик. С понятиями, хоть и вороватый. Но если дело касается внучка, то куда только эти понятия деваются? Сто раз ведь ему говорил, что из Артема не выйдет толку.
Разговор с мамашей прерывает стук в дверь.
— Да!
— Макар Иваныч, тут вам какая-то женщина не может дозвониться, говорит, вашему отцу стало плохо… Его скорая увезла.
Женщина? Элла, что ли?! Вскакиваю, сгребая телефон со стола:
— Да! Что у вас случилось?
— Ты только не пугайся, ага? Ивану Сергеевичу стало плохо прямо у меня на работе. Они с Николь зашли получить какие-то посылки. Все было хорошо, — говорит, чуть не плача. — Мы нормально болтали…
— Ближе к делу, Эл!
— Конечно. Ну, и ему сделалось плохо. Я тут же вызвала скорую, Макар. Тут же! Так что, говорю, не волнуйся. Она быстро приехала.
— В какую больницу его забрали, сказали? — сиплю, выскакивая из кабинета. Малинина семенит за мной. Что-то там бормочет.
— Извините, мне надо отъехать! — рявкаю, даже не оборачиваясь. Неужели, бл*дь, непонятно?!
— Во вторую. Если что, Николь со мной. Она в порядке. Честное слово…
— Верю! Я перезвоню.
Запрыгиваю в свой Прадик и, не дожидаясь, когда тот прогреется, сдаю задом.
Дорогу до больницы помню смутно. Сигналы светофоров сливаются в цветные пятна, тупящие водители бесят, кто-то сигналит, намекая на то, что я слишком борзый. Соррян, ребят, мне плевать. У меня отец, неизвестно, выживет ли. Все мысли лишь об этом.
Что она сказала? Инфаркт? Отец никогда не жаловался ни на давление, ни на боль в груди. С другой стороны, а когда он в последний раз толком обследовался? Его же не загонишь в больницу! Он вообще из тех, кто считает, что мужик должен молча терпеть. Ну, и вот. Дотерпелся, похоже. Только кому от этого лучше?!
Слава богу, что рядом с ним оказалась Элла. Если бы он остался один в деревне, мог бы и умереть. В худшем случае, я бы узнал об этом от участкового.
Сжимаю руль сильнее. В висках стучит. Телефон лежит на пассажирском сиденье, и я боюсь на него смотреть. Боюсь увидеть пропущенные. Паркуюсь у приёмного отделения, глушу двигатель. Бегу к крыльцу. В груди неприятная пустота. В регистратуре узнаю, куда идти. Мне подробно разъясняют. Уверен, во многом девочек медрегистраторов делает такими покладистыми моя форма. Вряд ли же они со всеми здесь так воркуют.
Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступени. Иду быстро, но перед глазами, напротив, все будто в слоу-мо.
В коридоре пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью. Сердце стучит так, что эхо этого стука прокатывается в ушах. Подхожу к двери оперблока, останавливаюсь. Впервые за долгое время не знаю, что делать дальше. Не могу просто ворваться. И приказать меня впустить не могу. Здесь мои погоны ничего не стоят.