Усаживаю Николь назад, жду, пока пристегнется. Обхожу машину еще раз. Взгляд магнитом притягивается к царапине. Нет, однозначно, с ней что-то надо делать. Касаюсь выщерблины пальцем. Глубокая, зараза! Идеально ровный борт — и теперь это. Как будто кто-то специально провел по лаку гвоздем. Бесит.
Полировка, наверное, не справится. Может, станет лучше, но я-то себя знаю. Если не закатать в ноль, буду постоянно зацикливаться на изъяне. Даже если для посторонних он будет невидимым. Перфекционизм — болезнь, которая в моем случае оказалась абсолютно неизлечимой.
Почему-то в этом контексте вспоминаю Эллу, мать ее, Леонидовну. Терпеть не могу таких баб. Каких? Малохольных. Которых во всех смыслах много. В которых нет никакой системы. Такие, как она, существуют рывками, вспышками, какими-то нелепыми зигзагам! Она как трещина на асфальте, которая сначала вроде бы идет ровно, а потом вдруг сворачивает, куда ей вздумается. От таких людей не знаешь, чего ждать. Чересчур яркая, напористая и беспардонная… В этом смысле меня даже не удивляет, что именно она вляпалась в мудака, который ее порезал. В жизни таких баб все не слава богу. Ведь вместо того, чтобы думать головой, выбирая спутника, они идут на поводу у эмоций, а дальше хоть трава не расти.
Меня такие люди всегда раздражали, да… С детства. Сам я люблю, когда вещи стоят на своих местах, сроки соблюдаются, а принимаемыми решениями руководят логика и здравый смысл. В этой жизни я лишь один раз поддался чувствам, и вот чем это все обернулось. Нет уж! К черту… И чувства, и бабу эту, и ее сына. Мест у нас действительно нет. Да и других проблем у меня хватает. Вон, еще и ремонтом заниматься!
Сажусь за руль, стряхивая с воротника снег. Выезжаю с парковки и еду к залу. Но мысли нет-нет да и возвращаются к дурацкой сцене, когда Эллочка-людоедочка принялась разоблачаться на виду у всего училища. Ржу. Прикладываю руку ко лбу в фейспалме. Хотя, конечно, ничего смешного в этой ситуации нет. Когда с Яковлевой слетела ее развязная напускная бравада, я увидел перед собой обычную уставшую до предела женщину.
Черт бы ее побрал. Очень надеюсь, что к утру эта дамочка выветрится из моих мыслей, и я не наделаю каких-нибудь глупостей. Хотя, если честно, кажется, зря стараюсь. Отцовское воспитание. Кушать не могу, когда где-то вижу несправедливость. Нет, я знаю, что всех не спасешь, но желание причинить добро от этого никуда не девается.
В зале пахнет железом, магнезией и мужским упорством. Последнее — самый стойкий аромат. Он въедается в стены, лавки и металл. Здесь все знакомо. Даже голые торсы в раздевалке, на которые никто уже не обращает внимания. Если только кто-то из мужиков не просит заценить, как он наводнился. Или, наоборот, подсох.
Я мог бы заниматься в зале училища, мне для тренировки не нужны какие-то модные тренажеры, все необходимое есть и там. Но когда-то же надо отдыхать от работы! Вот и гоняю сюда добрый десяток лет.
Снимаю куртку, вешаю аккуратно. Перфекционизм не отпускает даже здесь. Пока остальные швыряют форму в шкафы, я развешиваю на плечиках: сначала брюки, потом рубашку и китель. Порядок — он либо есть, либо нет.
— Па-а-ап! I’m done (прим. автора: Я все, или Я готова), — орет мелкая, справившись гораздо быстрее меня. Мужики смеются. Коляна здесь знают все. В какой-то момент даже пришлось прикрикнуть, чтобы эти сердобольные прекратили таскать мелкой конфеты. Ту два раза, не иначе как от них, сыпало.
— Кто сегодня выжмет больше меня — угощаю протеином! — сообщаю, выходя к дочке.
Дергаю ее за хвостик, и мы вместе топаем в зал. Железо гремит, музычка играет, кто-то орет, словно лось в гоне, делая последний повтор. Мелкая машет рукой и убегает в соседний зал, к девочкам на групповую. А я надеваю наушники и принимаюсь разминаться. Разминка приводит мозги в порядок. После иду на жим. Сразу много не наваливаю. Даю суставам разогреться. А потом окликаю знакомого мужика:
— Вась, подстрахуешь?
— Да не вопрос.
Первый подход — до отказа. Но штангу возвращаю на стойку сам. Второй начинаю в конце заваливать, в надежде на помощь Васька. Но тот что-то не спешит спасать мою жизнь. В последний момент спохватывается.
— Ты че, бл*дь, ворон считаешь? — пыхчу я, обливаясь потом.
— Извини, Макар Иваныч. — Васёк ошалело трясет головой. — Засмотрелся…
И сам показывает мне глазами, мол, сам посмотри!
Че там опять? Полуголая баба? Ходят тут некоторые. Как на съем, ей богу.