Отворачиваюсь к окну в ожидании, что мы сразу поедем в город. Но через пару минут Макар вдруг сворачивает с основной дороги.
— Ты куда? — изумляюсь я. Он кивает вперёд.
— К участку. Ты же вроде хотела глянуть.
Глава 21
Макар
Когда машина останавливается, я не спешу заглушить двигатель. Сижу, глядя в темноту перед собой, в безуспешной попытке разобраться с тем, что сегодня на меня навалилось. Отец. Татьяна. Их внезапное «мы решили жить вместе» до сих пор, если честно, не укладывается в моей голове. Я ведь всегда думал… Да что там — думал! Был уверен, что мы с батей одинаковые. Из тех, кто один раз впрягается, и на всю жизнь.
Я же рассказывал, да, что после предательства матери отец так и не женился. Он даже не встречался ни с кем по-человечески, так чтобы вместе в гости сходить или в отпуск съездить. Сначала я был маленьким, и мне казалось, что это нормально. Потом вырос и стал понимать, что ему, наверное, одиноко. Особенно зимой. Приезжаешь к нему — в доме тихо, телевизор бубнит, на идеально чистом столе стоит одна кружка. И он вроде бы не жалуется, но ты же не идиот, и все понимаешь.
Наверное, неудивительно, что когда я сообразил, что повторяю его судьбу, поддался какому-то лютому детерминизму и тупо сдался, заранее поставив на себе жирный крест. Не получилось — значит, не получилось. Бывает. Не всем же суждено прожить жизнь в семейной идиллии. Кто-то живет один, и, если честно, в этом даже есть свои плюсы. Никто мозг не выносит, никто не пилит, никто не ругает за разбросанные носки. И плевать, что я никогда их не разбрасывал.
И тут отец, которому я мысленно приписал спокойную старость в компании телевизора и садовых инструментов, совершенно спокойно впускает в дом женщину! И какую… Я бы соврал, если бы сказал, что меня не беспокоит Татьянино прошлое. Еще как. Но если они сделают друг друга хоть немного счастливее, я… Не знаю. Смирюсь?
Невольно усмехаюсь. Странная штука — жизнь. Если уж батя в таком возрасте решил с кем-то съехаться, значит, я определенно поторопился с мыслями об одинокой старости. И вообще зря навесил на себя ярлык однолюба и таскал его как медаль. А что? Это ведь выгодно. Не надо ничего менять. Не надо рисковать. Не надо снова лезть туда, где могут сделать больно.
— Ну, чего ты расселся? — ерзает рядом Элла. — Давай показывай, пока окончательно не стемнело!
И правда. Я нехотя выключаю мотор. В салоне тут же становится тихо. Дети, видимо, вконец выдохлись.
— Приехали? — сонно уточняет Николь с заднего сиденья.
— Ага, — киваю, открывая дверь. — Только не вываливайтесь все сразу. Тут темно, как у негра… в шкафу.
— Нельзя говорить это слово! — ахает Николь. Я только закатываю глаза на такую политкорректность дочери и хлопаю дверью.
Ох, и сыро! Настоящая приморская весна. С ароматом соли, влажной земли и прошлогодних нескошенных трав.
Глубокий вечер, уже ни черта не видно, но стоит выключить фары, как глаза постепенно привыкают к темноте. Различимыми становятся черная лента дороги, очертания сопок да редкие огни чужих домов. Где-то далеко внизу, за темным провалом, угадывается океан. Я слышу его тихий рокот.
Обхожу машину. Открываю дверь, помогая выбраться Элле. Она выпрямляется, кутаясь в куртку, и смотрит по сторонам с таким неподдельным любопытством, что я невольно улыбаюсь.
— Это твой участок? — спрашивает едва слышным шепотом, будто мы находимся в храме.
Веду рукой по широкой дуге:
— Вот от этих кустов и до того столба.
— Всего-то? — разочарованно тянет она.
— Всего-то? — передразниваю я людоедочку. — Ты цену сотки тут узнай сначала, потом будешь делать выводы.
Она смешно морщит нос, но спорить не берется. Правильно. Иначе я бы ей рассказал, во сколько мне уже обошлись бумажки, согласования, геология, вынос границ, и всякая романтика мигом сдулась бы.
Дети, конечно, тоже выскакивают из машины, несмотря на мои просьбы. Николь держит меня за рукав, Кирилл крутится рядом, вглядываясь вдаль.
— А тут будет дом? — любопытствует он.
— Может, будет, — отвечаю.
— Большой? — тут же подхватывает Колян.
— Нормальный.
Элла что-то там пищит. Я хмыкаю. Иду вперед по влажной земле. Осторожно, чтобы не угодить в какую-нибудь рытвину. Людоедочка не отстает от меня ни на шаг. Сначала старается держаться независимо, а потом, оказавшись на ровном месте, все-таки хватается за мой локоть.
— Тише ты, — ворчу. — Ноги переломаешь.
— А ты меня поймай, если что.
Поворачиваю к ней голову. Ее лица не разглядеть. Если только поблескивающие вызовом глазищи.