— Даже зубы не почистили, — сокрушается Элла. А я от нее отмахиваюсь. Разок — ничего страшного, главное, чтобы у них не вошло это в привычку.
— Ты в душ? Или я первая?
Элла отводит глаза. Я залипаю.
— А может, вместе?
— Уверен? — вспыхивает.
— Нет. У меня же ванная не как в кино… Идея — фигня полная. Еще убьемся.
— Вот поэтому я и говорю, что надо строить дом!
— Чтобы там в душе трахаться? — ловлю ее за руку и, глядя исподлобья, веду пальцем по щеке.
— И не только в нем.
— Ну, — чешу в затылке, — аргумент, надо признать, стоящий.
Элла хихикает, а я, думая о том, что умру от сперматоксикоза, пока мы построимся, под шумок заталкиваю ее ванную.
— Ну, ты чего, Макар… — шепчет мне в губы. Рот у нее офигенский. А вопрос… Вопрос, скорее всего, риторический, поэтому я на него и не отвечаю, со знанием дела ее целуя. — Макар… Боже, тише ты! Соскучился, что ли?
Еще как. Вкладываю ей в руку наглядное доказательство этого факта. Элла охает и принимается неловкими пальцами охаживать моего бойца.
— Я тоже. Очень…
Ну, кайф же! Просто невероятный. Во всем моя людоедочка хороша. Какого черта мы в ванную только поперлись? Неудобно же ни черта! Откидываюсь задом на стиралку. Элка целует шею, срывает с меня худи, удерживая то за капюшон. Скользит ладошками по груди, а мне хочется ее вернуть к начатому. Без ее пальчиков мне одиноко и холодно. Но она придумывает кое-что получше… Опускается на колени и вот так, из этого положения, откинув голову, чтобы заглянуть мне в глаза, сообщает:
— Ну, если ты и после этого не сделаешь мне предложения, то я не знаю…
Впервые в жизни я ржу, пока мне делают минет. В смысле, первые пару секунд так точно. Потому что потом, когда она чуть приноравливается, становится совсем не до смеха.
— Элка… Эллочка…
— Выходи за меня!
— Выходи за меня, — стону. И бедрами подаюсь сильнее, и голову ее ладонью фиксирую, потому что себя не помню! Элла на миг довольно прикрывает глаза и принимается за меня с удвоенной силой. В последний момент ее оттаскиваю, меняю с собой местами — то есть усаживаю на машинку. И погружаюсь в ее чувственно подрагивающую тесноту.
В спальню возвращаемся полностью удовлетворенные. И сразу же засыпаем. Кажется, что утро наступает тут же — едва голова касается подушки.
Людоедочка спит рядом, отвернувшись к окну. Волосы растрепались, одна прядь упала на щеку. Будто бы почувствовав мой взгляд, Элла открывает глаза. Ну, до чего же она красивая! Совсем не такая, как Наташа, но все равно…
— Надо одеться, пока дети не проснулись.
Успеваю облизать взглядом ее упругие шикарные ягодицы, прежде чем она их прячет.
Через десять минут в доме поднимается шум. Один ищет второй носок. Другая не может найти заколки. Кому-то срочно требуется каша, а потом этот кто-то передумывает и требует бутерброд. Я стою в дверях полностью одетым, наблюдая за этим цирком. И почему-то широко-широко улыбаюсь. Думаю, вчера я поступил правильно. Когда сделал ей предложение. Надеюсь, мы обсудим его всерьез. А пока некогда. Нам спешить надо. Вываливаемся в подъезд. Пока я закрываю дверь, дети несутся вниз по лестнице. За ними бежит и Элла.
Спускаюсь следом и вдруг слышу какую-то возню внизу. Понимая, кто это может быть, срываюсь с места и бегу к ним, перепрыгивая через ступеньки.
Глава 22
Элла
Наверное, опасность действительно ощущается скорее телом, чем головой…
Мы только вываливаемся из квартиры — сонные, взъерошенные, с рюкзаками, сменкой и мыслями о сырниках, которые я, конечно же, забыла на кухне, и за которыми уже собиралась возвращаться, как вдруг я кожей улавливаю что-то не то… Кирилл, который только что что-то доказывал Николь, вдруг замолкает. Той тоже не слышно, а каждая мама знает, что если дети притихли, то это верный сигнал, что происходит какая-то хрень.
Я ускоряю шаг, спускаюсь на пролет и вижу его…
Виктор стоит на площадке между этажами, расставив ноги так, будто это не подъезд обычной многоэтажки, а Дикий Запад, где он собирается вершить правосудие.
У меня в момент леденеют ладони.
Нет, я, конечно, знала, что рано или поздно этот придурок объявится. После тех сообщений, после фотографий было бы наивно надеяться, что он ограничится пустой болтовней. Но одно дело — ждать угрозы в теории. И совсем другое — увидеть перед собой живого человека, который однажды уже чуть было тебя не прикончил.
Он почти не изменился.
И это, пожалуй, самое страшное.
Все тот же тяжелый взгляд. Та же походка хозяина жизни и то же выражение лица, от которого у меня когда-то сводило живот — не от любви, конечно, Господи, а от беспрестанных попыток понять, в каком он сегодня настроении, и чем мне это грозит.