И хоть я уже давно не та девочка, что замирала от его окрика, меня все равно прошивает! Не воспоминанием даже — телесной памятью. Сердце врубает сирену. В ушах шумит.
Я моментально оцениваю расстояние между Виктором и детьми и понимаю, что до Николь он ближе, чем мне хотелось бы, а Кирилл, мой бедный, храбрый, глупенький мальчик, хоть и стоит чуть дальше, кажется, даже не может пошевелиться. Слишком силен его страх перед человеком, которого он знает исключительно по бабушкиным страшилкам и недомолвкам матери.
— Кирилл, — велит Виктор мерзким прокуренным голосом. — Подойди к отцу.
Во мне что-то обрывается.
— Стой на месте, сыночек, — говорю я, и собственный голос кажется чужим. Слишком низким, неживым, чуждым.
Виктор переводит взгляд на меня и расплывается в широкой улыбке.
— Ну, надо же, кто у нас тут. Эллочка.
Господи, как же я ненавижу, когда он зовет меня так!
— Отойди от детей.
— Да брось. Я, между прочим, всего лишь хочу поговорить с сыном. Или ты уже настолько охренела, что решила, будто можешь запретить ребенку общаться с отцом?
— Ты лишен прав. Так что свали подобру-поздорову!
— А то что? — хмыкает он, доставая из кармана нож-бабочку. Нет, он серьезно, что ли? В животе холодеет так, будто мне за шиворот высыпали ведро льда. У меня вьетнамские флешбэки… Ну вот что он за мужик?! Везде пролезет, все вынюхает, всюду сунет свой грязный нос и все изгадит. Даже такое чудесное утро!
— Мам… — шепчет Кирилл.
Я не свожу глаз с Виктора.
— Поднимитесь выше, — говорю детям. — Оба. Сейчас же.
— Элла, — усмехается Виктор. — Здесь я командую. Ты еще не поняла?
Поигрывая ножом, он делает шаг вверх по ступенькам ко мне навстречу. И вот тут мне по-настоящему становится страшно.
Не за себя.
За детей.
Я слишком хорошо знаю, на что он способен, когда начинает говорить вот таким тоном — тихим, почти ленивым, с этой его фирменной интонацией человека, который упивается своей властью и чужим страхом.
Шум в ушах нарастает, но вдруг сквозь этот шум пробивается другой звук… Эхо торопливых шагов.
Это Макар! Он бежит к нам, перепрыгивая через ступеньки, и от одного только этого осознания мне сразу же становится легче дышать. Потому что я не одна. Он сейчас подлетит, встанет между нами и не позволит случиться чему-то плохому. Никогда не позволит случиться.
Я на секунду зажмуриваюсь, чтобы справиться с накатившим на меня облегчением, а когда открываю глаза, Виктор резко дергается вперед. Я не успеваю просчитать, с какой целью. Может, чтобы схватить Кирилла. Может, пырнуть меня. Но этого оказывается достаточно, чтобы во мне сработали вбитые тренером по самообороне инстинкты…
В конце концов, Макар только выскочил на площадку. А дети — слишком близко.
Все происходит очень быстро. Настолько быстро, что потом я сама с трудом смогу объяснить, как именно это вышло.
Я шагаю навстречу Виктору, ловлю его за предплечье, разворачиваюсь корпусом и, используя его же инерцию, осуществляю бросок. Этот придурок с глухим и очень, надо сказать, удовлетворяющим меня звуком впечатывается плечом в стену, теряет равновесие и летит вниз с комично раззявленным ртом.
Повисает тишина.
Такая, что слышно, как у Николь падает варежка.
Макар замирает на верхней ступени.
Кирилл выдыхает что-то вроде:
— Офигеть, мам!
А я стою, тяжело дыша, и понимаю, что если сейчас не скажу что-нибудь, то либо зареву, либо начну смеяться. Благо тут подлетает Макар. Оттаскивает сначала детей, потом меня. Оборачивается — а Витьки и след простыл. Понял, придурок, что с нами ему не тягаться! Макар мечется взглядом, не зная, как ему поступить. То ли за Витькой бежать, то ли нас успокаивать… Но тут Николь начинает тихонько всхлипывать, и выбора у него не остается.
Все вместе начинаем утешать девочку. Обнимаемся. Куда и кто может дотянуться. Кирилл обнимает Николь, я их обоих. А Макар уже всех нас без разбору.
— Ну, все-все. Это просто больной на всю голову дядька… Ничего не случилось, — шепчу я.
Николь кивает. И крепко-крепко обнимает меня за шею. Я бы себе не простила, если бы с ней что-то случилось. Мне важно, чтобы Макар это понимал. Ведь он уже, наверное, сто раз пожалел, что вообще со мной связался! Чертов Витька! Мое счастье было так близко… Сжимаю в бессилии кулаки и, наконец, нахожу в себе силы взглянуть на Милого.
Долго-долго мы сплетаемся взглядами. И такое там… на дне его глаз, что во мне вновь оживает надежда. Хочется закричать: «Ну, скажи хоть что-нибудь! Скажи, а?! Давай, проговори это: «Откуда ты только взялась на мою голову?!». Ну же!».