Сакул настолько увлекся, что с удовольствием опорожнил стакан вина, как бы благословив нацию, которую любил.
А Бек, заметив, что понятие родины для Сакула неотделимо от церкви и церковных обрядов, ухватился за это:
— Видишь, дорогой Сакул, как ты любишь родную церковь, в которой тебя крестили, где ты причащался, венчался и куда отнесут твое тело после смерти, и где тебя будет отпевать священник-армянин. А знаешь ли ты, как много ты грешил и как милосердна церковь, дающая тебе искупление?
— Знаю, как не знать, — сокрушенно вздохнул торговец пленными, — да, немало у меня грехов…
Злодей знал, как много у него прегрешений — за свою жизнь он совершил немало позорных поступков. И как коммерсант, смотрящий на все с точки зрения наживы, он понимал, сколь многим обязан армянской церкви, которая смывает с его души грязные пятна и избавляет от геенны огненной. И церковь делает это почти даром, безвозмездно. Можно дать священнику несколько грошей и исповедаться у него, можно даже заказать обедню. Это очень дешево, полагал Сакул, за несколько копеек получить отпущение грехов, которые принесли ему несколько тысяч рублей. Можно ограбить одного, обмануть другого, заработать тысячи, а потом преклонить колена перед священником, повиниться и выйти из церкви очищенным. Отчего бы не любить подобную церковь?
Бек старался извлечь пользу из религиозных чувств этого человека, которые будили в злодее не только слепую веру в церковь, но и своего рода неприязнь к ее врагам и желание способствовать ее утверждению.
— Что бы ты сделал, Сакул, если бы кто-нибудь осквернил армянскую церковь, превратил в хлев, разграбил ее священную утварь и сделал бы из нее украшения для своей жены? Если бы кто-нибудь разнес церковь и использовал камни для строительства своего дома, запретил служить в ней молебны и обедни? Что бы ты сделал, я спрашиваю, с этим человеком?
— Убил бы его.
— И я тоже, Сакул. А если эти преступления совершил не один человек, а много людей? Что бы ты тогда сделал?
— Постарался бы расправиться с этими людьми.
— Прекрасно. Я поступил бы точно так же, Сакул. Но один ты сможешь справиться со столькими людьми?
Сакул несколько секунд думал и не нашел ответа. Вдруг, точно совершив открытие, радостно сказал:
— Один я, конечно, ничего бы не смог сделать, но я бы что-нибудь придумал.
— Да, дорогой Сакул, я бы сам постарался что-нибудь придумать. А ты знаешь людей, которые хотят уничтожить нашу веру и церковь?
— Я таких людей не знаю, — ответил Сакул. — Дальше Тифлиса и Дагестана я нигде не бывал.
Он говорил правду — южнее Тифлиса он никогда не был и не имел представления не только о других народах, но даже об Армении. Он был знаком лишь с горцами Грузии и Кавказа. И Давиду пришлось подробно рассказать ему, что за Тифлисом находится большая страна, называемая Арменией, что это истинная родина армян, когда-то она была самостоятельным государством, а теперь там владычествуют мусульмане — персы и турки. Потом описал в ярких красках жалкое положение армян, находящихся под властью магометан, чтобы воздействовать на окаменевшее сердце ростовщика, поведал, как варварски ведут себя мусульмане в отношении армянской церкви и религии.
— Вот народ, о котором мы говорим, Сакул, — заключил свое повествование Бек. — Сможешь ты теперь что-нибудь придумать для борьбы с магометанами?
Сакул поднес руку ко лбу, потер его, как бы стремясь выудить оттуда хоть какую-нибудь мысль, однако безуспешно. Потом наполнил бокал и выпил, мысль его заработала лучше, но он опять ничего не придумал.
— Мне ничего не приходит в голову, — сказал он после долгих раздумий.
— Видишь, Сакул, ты человек толковый, ума у тебя, как у семи чертей, а вот простых вещей не понимаешь.
Слова Бока возымели действие, особенно, когда Сакул услышал, что он умен, как семь чертей.
— Я научу тебя, как быть, — сказал Бек.
— Как?
— Надо стравить этих собак. Тебе понятно?
— Понятно, да не знаю — какую с какой?
— Я скажу, дорогой Сакул.
Всякий раз, когда Бек подходил к своей цели, он неизменно употреблял слово «дорогой», что очень льстило самолюбию торговца — ведь оно слетало с уст первого государственного мужа Грузии.
— Скажи мне, дорогой Давид, каких собак? — спросил он, решив говорить в тон Давиду.
Не обратив внимания на эту дерзкую фамильярность, Бек продолжал: