— Садитесь, работайте, сеньор руссо. Здесь много книг на разных языках. Говорят, что есть книги с пометками Гоголя. Лично я не верю: культурный человек не станет писать на книге.
Целый час я провёл в библиотеке среди царства старинных книг в кожаных переплётах с золотым тиснением. Думал: здесь сидел Гоголь, дышал этим воздухом, брал с полки книги, которые беру я.
Кафе "Greco" в XIX веке. Открытка.
Антуанетта будто почувствовала, что я собираюсь уходить. Она принесла книгу почётных посетителей. Я стал упираться, мотал головой.
— Вы журналист. Вы такой необычный. По глазам вижу — сочиняете стихи. Пишите в книгу, пишите, я настаиваю.
«Спасибо, что любите нашего Великого Гоголя так же, как и мы любим его в России. 16 октября 1974 года», — написал я.
Я понял, что за библиотеку надо ещё что-то подарить сеньоре Антуанетте, и стал незаметно шарить правой рукой в кофре. Где матрёшки, почему оставил в гостинице? Открытки не надо, уже есть альбом. Пачку сигарет с палехским рисунком? Даме? Нонсенс. На дне нашарил пару значков. В Москве нам сказали: едем к братьям по партии, для подарков купите значки с изображением Ленина. Значки нравились рабочим типографии, охотно их принимали и журналисты «Униты».
— Что вы там ищете?
— Вот ещё вам. Подарок.
На свет божий я извлёк алюминиевого Ильича. Лобастая голова вождя мирового пролетариата, знакомая и привычная, была изображена на фоне широкого алого флага. Ни имени, ни даты. Зачем? Ленин всегда живой.
Антуанетта бережно приняла значок, положила в левую руку и мигом прижала её к сердцу.
— Муссолини! Дуче! Мой Муссолини, мой Бенито! Грациа, грациа, спасибо! Огромное спасибо, сеньор руссо!
Не отпуская руку от сердца, она перешла на итальянский и говорила, говорила, пока у неё не пошли слёзы. Что мне делать? Как быть? Мысль моя металась, как канарейка в клетке, увидевшая крадущегося кота. Уйти? Нет, надо сказать. Я не имею права молчать! Сказать гневно, как отрезать.
— Мадам, — сказал я громко и твёрдо, почему-то употребив слово «мадам». — Это не Муссолини. Это великий Ленин.
Бабушка Антуанетта молчала долго. Отвела руку от сердца. Наклонив голову, поправила очки и вдруг вскричала:
— Ленин, конечно, Ленин! Правильно! Великий Ленин! О, эта глупая старая голова! Конечно, Ленин! Такой же большой лоб…
И Антуанетта принялась целовать Ленина. Значок пытался выскользнуть из её натруженных рук, но она его подхватила и снова поднесла к накрашенным губам.
Под шепот волны Балатона
Бывая в Москве, я всегда заходил в Союз журналистов СССР, он находился в те годы в замечательном старинном деревянном доме поэта Валерия Брюсова. Зарубежными путёвками ведала Галина Сергеевна Волосевич, имевшая ко мне симпатию, родившуюся на почве мелких подношений в виде деревянных бус, плакеток, автором которых был наш художник и врач Юрий Нивин. Она-то и поведала радостную новость: в Венгрии открылся международный Дом отдыха журналистов.
— У мадьяр нет моря, — засомневался я.
— Есть тёплое мелкое озеро Балатон, — парировала Волосевич. — Дом наш у самой кромки озера. У болгар — море, у венгров — кухня. Все, кто там побывал, в том числе и я, а лично я имела ознакомительную поездку, так вот, лично я — в восторге. Поезжайте, не пожалеете.
Итак, в начале августа 1965 года я очутился на Балатоне, в местечке Сеплак рядом с городом Шиофок. Народ в Доме журналистов подобрался весёлый: поляки, немцы, но большинство, конечно, наши. Огромный куб, похожий на аквариум, в котором жарко и днём и ночью. Не ахти какие удобные номера. Но это ещё можно пережить, а вот купание, вода… Балатон, шутили мы, происходит от слова «болото»: вода серая, песка ласкового белого на берегу нет и в помине. Нет его и на дне озера — всюду вязкий ил. К тому же ещё и запах над водой какой-то подозрительный. Озеро мелкое, и местные журналисты сообщили нам, что Балатон можно перейти вдоль и поперёк. И правда, идёшь, идёшь, и всё по грудь.
Днём жарко, лежим на резиновых матрацах, потеем, купаемся без радости, дабы смыть надоевшие, щекочущие струйки пота. Ежели совсем уж достало солнышко, тогда прячемся в плетёные лозовые шезлонги, схожие с большим лукошком, поставленным на бок.
Вечером в ресторане мы другие. На женщинах вечерние платья, поблескивают украшения, мужчины в светлых костюмах. Много света, много цветов на столах, много музыки. Поют скрипки, скользят пары. Танцуют до еды и после еды. А еда-то, еда! И вправду, кухня у венгров потрясающая. Я всегда привозил меню из тех стран, куда заносила судьба. Собрал даже симпатичную коллекцию. Потом, правда, я многое подарил Марку Михайловичу Берману, чуткому врачу и умелому кинолюбителю. Вот у него коллекция меню так коллекция! Помню, как он беспокоился, разрешат ли ему вывезти её в Израиль. Разрешили.