…Ещё не затих наш смех, переходящий в жидкие аплодисменты, как вперёд вырвался всеобщий любимец Дома журналистов Володя Шахназарян, заведующий отделом информации ереванской газеты «Коммунист». Он как бы продолжил начатую тему:
«Стейнбека привезли в Армению. И первым делом поехали к нашему народному художнику Мартиросу Сарьяну. Тот быстро оглядел писателя и сказал, что великий художник хочет написать портрет известного американского писателя. Причём писать он хочет немедленно, прямо сейчас. Предупредил — пишет портреты только наедине с объектом. Всех выгнал из мастерской. Посадил посреди зала Стейнбека, схватил палитру, кисти и начал быстро бегать вокруг него и ещё быстрее говорить на странном для американца гортанном языке. Говорил то громко, то шёпотом:
— Ах, какие у тебя глаза, американчик. О, как здорово я напишу эти глаза. А какая у тебя борода, приятель. Я здорово напишу твою бороду. А какие у тебя толстые, плотоядные губы, американчик…
Сарьян кружил то быстро, то медленно и в такт движению растягивал слова. Мастер очень близко подбегал к Стейнбеку, горячо дышал ему в ухо, пытался потеребить его бороду. И всё что-то приговаривал, приговаривал.
Когда Сарьян наконец-то цапнул его за бороду, Стейнбек не выдержал, закричал страшным криком. Сбежались люди. Стейнбек, заикаясь, сообщил: старик сходит с ума. Домочадцы и сопровождающие лица принялись просвещать писателя. Перебивая по-восточному, по-кавказски друг друга, они ласково внушали, что когда великий Сарьян пишет портрет и когда берёт в натруженные руки свои золотые кисти, мастер становится молодым и дерзновенным. Да, разговаривает, приговаривает. Так у него всегда. Действительно, слова сыплются как из рога изобилия. Но это помогает художнику проникнуть в суть человека.
Таков наш Сарьян — наивное дитя заоблачных гор…»
Оба эти рассказа я записал сразу же, ночью. Радуюсь сегодня, читая их. Память — не очень надёжная штука.
…В нашем Доме отдыха я давно приметил эту колоритную пару. Он высокий, широкоплечий, полноватый, лысоватый, она изящная, худенькая, черноволосая. Она всегда держит его под руку. Он с портативной импортной кинокамерой. Снимает всё, что видит, да всё панорамы, панорамы — первый признак начинающего кинолюбителя. Однажды я намекнул ему об этом недостатке. Он просто, как-то по-детски виновато выслушал меня и, узнав, что я работаю на телевидении в киноредакции, стал просить, дабы я взял над ним шефство.
Так мы познакомились, а после и подружились. Юного кинооператора, которому было лет шестьдесят с хвостиком, звали Александр Сергеевич, его жену — Татьяна Михайловна. Ей лет сорок пять. Москвичи. Он руководит солидным ежемесячным естественно-научным журналом «Природа», издаваемым Академией наук.
— У меня любовь к кино давняя, — сказал мне Александр Сергеевич. — Сразу после войны меня назначили заместителем Большакова. Знаете, кто это? Должны знать. Иван Григорьевич Большаков — фигура первой величины, министр кинематографии при Сталине. Кстати, я был знаком с Иосифом Виссарионовичем. Не один раз ходил к нему с докладом, сидел рядом на кинопросмотрах.
— Впервые вижу человека, который… — молвил я, запинаясь. — Помните эти встречи? Можете рассказать?
— Давайте после ужина. После еды у меня всегда хорошее настроение, Таню позовём.
— У меня другое предложение, — сказал я. — Не согласитесь ли вы прийти в наш клуб «Шахерезада»?
Я рассказал Фёдорову о тутошних посиделках, и вечером Александр Сергеевич с Татьяной Михайловной присоединились к нашей компании.
Рассказ Александра Сергеевича Фёдорова
Я вам поведаю только один эпизод из общения с Вождём. Этот рассказ можно назвать так: «Товарищ Сталин — человек с юмором».
Ну, вы, конечно, знаете, что Сталин любил театр, неплохо знал русскую литературу — классику и современность, сам баловался стихами в юности, но, мне кажется, что больше всего он любил кино. Он мог часами просиживать в просмотровом зале, смотреть художественные фильмы, документальные ленты. Всегда выделял кинохронику, особенно военную. Смотрел немецкие выпуски, американские, наши. Иногда сетовал, косясь в нашу сторону, дескать, немцы и американцы снимают лучше. Большаков тихо оправдывался, что у них кинокамеры лучше, знаменитая цейсовская оптика, то да сё.