— Я уговаривала папу отдать иконы в Загорск, в Лавру. Но другие наследники не согласны.
Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Небольшая комната больше похожа на зальчик музея. У открытого окна спиной к нам сидел широкоплечий седой человек в красивом твидовом пиджаке. Он повернулся. По лёгким серебристым волосам, по пробору шла чёрная муаровая повязка. Узкая на голове, она расширялась у лба и широкой частью закрывала глаз. Прекрасное, строгое, умное лицо от этого становилось ещё более прекрасным, таинственным и привлекательным.
Старик рассматривал меня внимательно единственным глазом. Естественно, я уже знал, что это Михаил Иванович Курилко. Ему восемьдесят шесть лет. А Таня, Татьяна Михайловна, — самая младшая, самая любимая дочка.
Михаил Иванович меня спрашивал о Петрозаводске, о нашем театре, какие спектакли идут, кто в театре главный художник. Я назвал фамилию Скорика. Оказалось, что Скорик учился у Курилко, в Суриковском институте.
— Вам Таня показала моё собрание икон? Что вам понравилось?
— Борис и Глеб, — ответил я, не задумываясь.
— Почему?
— Они ехали в Любеч на съезд князей. Мне знакомы эти места. Мой отец после войны работал лесничим Любечского лесничества. Это первое. А второе, я никогда не видел незабудок на иконах. Наш Север богат иконами. Слава Богу, сохранили люди. Чудесные иконы в Кижах. В нашем Музее изобразительных искусств в Петрозаводске много редких икон. Приезжайте в гости.
— Я рад, что вы приметили незабудки. Эту икону писал лирик, поэт. Они ведь ехали весной. Всё цветет. Дорога через приднепровские луга, среди разнотравья. Борис и Глеб юные, полные надежд. За что их убили? Первые святые на Руси. Негоже нам забывать их, говорит художник и рисует не абы что, а незабудки. Именно незабудки! Чистые, божественные, голубые, как небо. На иконах не рисовали цветы. Не принято. Но этот мастер не побоялся нарушить каноны. Решился! Великое дело — решиться.
И тут я увидел, как из единственного глаза Михаила Ивановича выкатилась крупная чистая слеза и поползла по матовой щеке. Надо было сменить тему, и я спросил, отчего у его обручального кольца такой необычный соломенный цвет.
— Это кольцо особое, памятное. Я сделал его из самородка, найденного на колыванских россыпях в Сибири, — ответил враз повеселевший Курилко, одобрительно глядя на меня.
От разговора меня всё время отвлекали картины, висевшие передо мной. Ничего подобного я никогда нигде не видел.
Картины одного формата, почти квадратные, где-то шестьдесят на пятьдесят сантиметров, в необычных гладких рамах.
Поражали сюжеты и мастерство. В них сочеталась скрупулёзная патологоанатомическая реалистичность с изощрённым символизмом.
Поразила картина, висевшая в центре. На измятой газете лежала отрубленная мужская голова. Из окровавленной шеи виднелись какие-то её части, может быть, позвонок, может быть, белёсые сосуды, хрящи. Перед головой рассыпаны серебряные полтинники середины двадцатых годов с кузнецом, кующим рабоче-крестьянскую новую счастливую жизнь. Отрубленную голову, видимо, только принесли заказчику, потому что газета ещё не совсем выровнялась, ведь голова была завёрнута в эту самую газету. Газета ленинградская. Можно различить текст о том, что дала ток новая электростанция, другие новости молодой страны Советов.
Что это? Кто убил? За что? Чем провинился этот человек, хранящий на мёртвом лице покой и покорность? Кто повелел сотворить сей страшный грех? Современная Иродиада? А на газете голова современного Иоанна Крестителя? Вот плата: тридцать советских сребреников.
— Смотрите, но не спрашивайте, — сказал Михаил Иванович. — Я не объясняю своих картин. Что увидите, то ваше. Картину я назвал «И дали ему тридцать сребреников».
Ещё одно страшное полотно. К нам обернулась женщина с безумными глазами. Мы будто её окликнули. Перед ней большой чугун и в нём части мёртвого ребенка. Мать готова съесть своё дитя. В страшной муке глаза. Картина называется «Голод». По бокам полотна, как клейма на иконах, картинки безмятежной счастливой жизни: ребёночек под балдахином, ребёночек на зелёной траве, чистенький, ухоженный, весь в белом. Таким виделось ей, матери, детство родного дитяти, а вышло…
А вот картина «Кровь сыновей», написанная в 1922 году. Женщина в белом платке и царственной накидке держит изысканный большой бокал, наполненный до краёв тёмной кровью. Кровь выливается из бокала-чаши и течёт у неё по тонким дворянским пальцам. Усталые глаза женщины глядят мимо нас, сухие тонкие губы сомкнуты. Кровь стекает на пальцы рук. Течёт рядом с обручальным кольцом. Обручение со смертью?