В семьдесят два года был самым сильным человеком в институте (гнул подкову), с места брал лужу в два (три?) метра диаметром и преподавал рисунок по собственной теории формы. Я до смерти влюбилась в него, семидесятидвухлетнего, а ему нравилась наша смазливенькая секретарша. Он возил ей в элегантном чемодане необычную, им самим выращенную, махровую, всю в росе сирень, а она видела в нём только пошлого сатира. Он ходил с чёрной повязкой над пустой глазницей, великолепно одевался в тона цвета беж, покрывал ногти лаком, носил очки из цельных кусков сиреневого топаза, придавал своим совершенно седым волосам тот же сиреневый оттенок, боготворил музыку, поэзию и женщин.
После третьего курса, при распределении по мастерским, когда в институте начиналось избиение младенцев, он подбирал всех двоечников и брал к себе.
Он вёл у нас театральную композицию, лепил наши души и формировал мышление.
Он замечательно учил нас, относясь к нам, отверженным, с особенным уважением.
Его спрашивали: „Как вы из таких отсталых делаете отличников?“ — „А я им просто не мешаю“.
Это была единственная ложь, слышанная мной от него.
Я до сих пор свято верю во все его рассказы о себе и легенды о нём.
Он уверял даже, что знает, как зачать мальчика, а как — девочку».
…Шло время. Не стало Татьяны Михайловны, не стало её удивительного отца. На родном Карельском телевидении я возглавил другую редакцию, и мои поездки в Москву прекратились. Однажды раздался междугородний частый звонок. Звонит Фёдоров:
— Слушай. Может случиться так, что я приеду работать в Петрозаводск. У вас образовалась вакансия председателя филиала Академии наук. Среди кандидатов есть моя фамилия. Соглашаться?
— Не раздумывайте, дорогой Александр Сергеевич, — ответил я. — Дивный край, добрые люди, наука в цене. Город наш опрятнее невесты. Охота, рыбалка, незамутнённые озёра и реки, воздух напоен хвоей. В общем, «остроконечных елей ресницы над голубыми глазами озёр»…
Москва не сразу решила назначение. Вскоре мне позвонила Валентина Фёдоровна Хотеева, она с 1965-го по 1973-й заведовала отделом науки и учебных заведений Карельского обкома партии.
— Только что приехала из Москвы. Вам привет от Александра Сергеевича Фёдорова. Он показался мне симпатичным и знающим человеком. Кандидат наук. Но нам настоятельно рекомендуют другую кандидатуру: доктор наук, членкор. Кстати, непонятно, почему ваш Фёдоров хочет сменить столицу на провинцию?
— У него умерла любимая жена. Ему тяжело приходить в пустую квартиру, где всё-всё напоминает о ней.
Человек с поседевшей душой
Летом 1960 года я непродолжительное время жил у своего приятеля, художника Фолке Ниеминена. Фолке развёлся со своей первой женой, красавицей Нелей, но продолжал жить всё в той же двухкомнатной квартире. В одной комнате жили Фолке и я, в другой — Неля и художница Катя Пехова, которую она приютила. Фолке просил меня помочь с разменом квартиры.
Неля и Фолке были милыми людьми, и я искренне переживал их размолвку. Я всячески гасил разговоры о размене квартиры, искал любой повод для их примирения, но, увы, ничего не получалось. А когда Неля после моих очередных миролюбивых речей выбросила мне вслед на лестничную площадку любимый тёмно-синий томик Саши Чёрного из серии «Библиотека поэта», мне пришлось окончательно перейти на сторону моего бедного, печального Фолке.
В один из дней мы с ним отправились по объявлению. Без труда нашли дом на углу улиц Кирова и Ленина. Дверь открыл странного вида невысокий седенький человек в старой диагоналевой комсоставской гимнастёрке почти до колен и ладненьких начищенных сапогах.
— Могу предложить почтовые марки международного рабочего движения, — затараторил он громко, а затем свистящим шёпотом: — это туалет. Впереди кухня. Есть марки, посвящённые Марксу и Энгельсу! Проходите тихонько. Направо моя комната, налево её. Я также собираю марки молодого советского государства! Пройдёмте, — завершил он свою тираду каким-то командирским голосом, приглашая нас зайти в его комнату.
Фолке стоял сзади, изумлённо поглядывая сквозь стёкла своих неразлучных очков.
— Он сумасшедший. Я его боюсь, — стал шептать мне Фолке. — Бежим, пока не поздно.
Вышли в коридор. Из левой двери выглянуло молодое заспанное женское лицо.
— Имею в обмене редкие марки Чехословакии и революционной Кубы! — громко запричитал седенький, наступая на нас, пятившихся к двери.