— А сходи-ка, дружок, к нашему лучшему охотнику Ефремову. Впрочем, постой, давай я сам тебя сведу. У меня к нему свой давний интерес имеется, хочу раздобыть его древнее ружьецо, шомполку. Это оружие допотопного периода, порох и дробь со ствола в неё полагались, точнее, засыпались. Шомполом мерку пороха притаптываешь, пыжи забиваешь после пороха и после дроби. Потому и шомполкой охотники прозвали. С шомполкой охотились отцы и деды. Ныне же сие есть чисто музейный экспонат.
Пошли к вечеру. Крепкая изба, и хозяин ещё крепок, хотя ему уже за семьдесят. К столу нас усаживает сразу.
— Давайте чаю пить, баженые, — говорит он нам и тут же спрашивает: — О чём речь поведём?
— О том, как ты, Ефим Кириллович, овладел целиком и полностью древним ремеслом, как ты стал полесовать, одним словом, — сказал, подстраиваясь под его речь, Кораблёв. — Товарища корреспондента к тебе привёл, хочет тебя послушать.
— У нас все в роду охотники, — начал неторопливо рассказывать Ефремов. — Родом мы из Ижгоры, тут, под Пудожем, наша деревенька. Леса кругом, дичи много. Раньше дак ещё больше бегало и летало всякого добра.
Нынче охота перешла в забаву, ружья диковинные двуствольные да трёхствольные выдумали. Сперва, после войны, «зауэры» из Германии тащили, потом свои туляки, оружейники, такие стволы стали выделывать — комару в глаз можно попасть.
А я-то начинал с шомполки ещё до революции, дак это ж горе одно, а не ружье. Бой, правда, хороший, но пока зарядишь, зверь убежит, ежели тебе надо второй выстрел сделать. На медведя с таким ружьём опасно ходить, только первым выстрелом ты завалить должен. Промахнулся — пиши пропало. Однако с шомполкой ездил я в Москву на выставку Всесоюзную, там меня с нею, верной подругой, фотографировали многажды, жалел, что лайку, первейшего верного друга, не взял. Фотографы водили в кусты голые, говорили, дабы я делал вид, что охочусь на белку, целюсь в неё, окаянную. А где она там у них? Дело было в конце 1940 года, послали меня как охотника-стахановца колхоза «Правда» от Карело-Финской Республики. Показывал разным начальникам своё оружие досюльное, проволокой медной перевязанное, думал, глянут высокие люди на моё чудо, премию дадут — тульскую двустволку. Ну, говорят, да ты там и так лесной снайпер, а «тулку» дадим, дак всю дичь в Карелии изничтожишь. Шутили, вишь. А всё ж медальку дали серебряну. Тракторист с колхозницей выбиты на медали, а почто не охотник с ружьецом? Такая вот Москва. Да ещё сказывали прилюдно, что таких охотников, как я, всего на матушку Россию десять человек приходится.
Возвернулся я домой, в Пудожье родное, радостный и весёлый, жене всю ночь про столицу рассказывал. Утречком заходит Алёшка, по прозвищу Чертилко, тутошний охотник. Берлогу, говорит, нашёл под Рогнозером. Пошли мы. Заложили вторую дыру лесиной, а в первую я жердь, как обычно, сунул, дразнить стал. Вышел медведушка сразу, да и ко мне. Алёшка перепугался, стрелять боится, мол, в меня попадёт. Я пальнул, да плоховато, ранил медведя. Ну, хозяин тут меня и подмял под себя. Ножом пришлось отбиваться, правда, потом Алёшка осмелел, выстрелил ему в голову, выручил меня. Но руку и ногу хозяин мне, однако, повредил. Такие дела. Меня и на войну не взяли, инвалид, в военкомате сказали, у меня, и вправду, рука высохла. Ну да я им доказал, какой я инвалид. Все годы военные план по заготовке пушнины на триста процентов выполнял!
В общем, на фронт не взяли. Начальство наше сказало: «Добывай, товарищ Ефремов, побольше меховых ценных шкурок, их в заграницу, американцам будут продавать, а на вырученные деньги редкие лекарства для раненых бойцов покупать». Горячо взялся я за это дело в грозные, суровые годы. Сколько шкурок сдал государству и не упомню, да и ни к чему. В конторе колхоза, конечно, всё записано. Много сдавал, почитай, что и жил в лесу. Уйдём на две недели я да лайка, друг человека.
Лисы, ондатры, выдры, норки, росомахи, рыси, даже кротов безглазых добывал. Лосей стрелял. Партизаны у нас тут стояли, базу они тут имели, отдыхали, лечились после походов, надо было их кормить. Лосей я им поставлял частенько. Командиры руку жали, часы трофейные обещали дать, да, видать, забыли.
Помнится случай. Будете слушать? Ну, вот и славно, слушайте, баженые. Взял я лося, одним выстрелом взял. Разделал, чтоб часть с собой взять на горб, а за остальным мясом на лошади верхом приехать. Пока тушу разделывал, медведь заявился, стал неподалёку, носом водит. Я на него как бы топором замахнулся, ружьё вдалеке лежало. Убёг он. Ну да я их повадки знаю — вернётся. Я разделанного лося на части порубил, на дерево подвесил. В два мешка разложил, завязал их крепкой верёвкой, на сук верёвку перекинул, потянул, пошёл мешок вверх сначала один, потом и другой. В общем, провозился до сумерек. А пока возился, постановил не уходить за лошадью, охранять надобно свою добычу. Десять раз пожалел, что лайку оставил дома, лапка у неё загноилась. Развёл костерок, мясца поджарил на палке, чаю выпил из сушёной малины.