И подписал самолично товарищ Куусинен. Так-то, дорогие гостюшки.
А то ещё было за Рогнозером. Будете слушать? Давнее, правда, дело. Мне тогда ещё только двадцать пять годков вышло. С дядей Алёшей поехали мы перед Рождеством на медведя.
Я берлогу ещё ранее высмотрел. Приехали. Лошадь привязали, жердину я срубил длинную. Веду дядюшку к берлоге. Привёл, показываю. А дядя говорит: «Ты, желанный, мал ещё, мне по возрасту сподручней его шевелить».
Подобрался он к берлоге, кол поперёк положил, стал жердиной дразнить, будить. Высунулся хозяин, глянул на дядю, красную пасть, громовую, раскрыл. Дядюшка и онемел. С места не может сойти. Кричу ему: «Беги, отступись!» Так нет. Стоит пнём дядя Алёшка, дорогой мой Алексей Степанович. Медведь как сиганёт, цап за ногу. Тут я стрелил. Упал хозяин, а когти в ноге дядюшкиной застряли.
Перепугался тады дядя Алёша, переменился, стал тихого поведения. Больше не ходил на медведя. А я дак любил, будто на бой идёшь, кровь в тебе вся играет. Кураж, азарт, или как ещё сказать…
Хотите, расскажу, как я первого медведя сразил? Будете слушать? Ну, так слушайте, баженые.
Батюшка мой, Кирилл Петрович, знаменитый медвежатник был. Первый в Пудожье. До четырнадцати медведей брал за зиму. Волков всех выловил капканами в округе.
Папаньке же моему верно служила старая длинноствольная шомполка. Имелись у нас и добротные кованые капканы. К шомполке отец мне даже прикасаться не велел, а к капканам допускал, конечно, но не ко всем — волчий или лисий так тот может пальцы отстрелить в два счёта, и мамку крикнуть не успеешь. «Подрастёшь, потом и шомполка твоя будет, никуда не денется, — говаривал отец. — Силки пока плети, самое что ни на есть твоё дело, пока до моего плеча носом не достанешь».
Засыпал я и видел сны — иду по лесу с ружьём. Но шомполку не трогал — крутой был нрав у батяньки и рука тяжёлая, не приведи Господь. Однако наступил памятный денёк, а было мне тогда пятнадцать без малого. Летом дело приключилось. Отец на лесозаготовках, мать в поле. Я да младшая сестрёнка в избе, собираемся за черникой. Пошли, спускаемся к речке — бабы бельишко полощут, да с криком, да с проклятием. Что за шум, а драки нет? Оказывается, медведь овсы топчет, каждую ночь жирует за селом. Я сестрёнку у реки оставил. Пошел, поглядел — точно, всё вытоптано, будто борону таскал кто кверху зубьями. Тут и решился я — возьму шомполку и баста, будь что будет. Увязался со мной Мишка, ровесник, сосед. Стал я ружьё снаряжать, порох в отцовском рожке нашёл, весь всыпал в ствол. Картечь не сыскал. Из сохи гвоздь кованый, толстый, выдернул, отрубил половину. Ту, что со шляпкой, забил в ствол. Сделали мы с дружком лабаз на сосне из двух досок, пошли к вечеру, примостились, замерли. Только пастух стадо прогнал в село — идёт хозяин! И прямиком к нам, на опушку леса. Остановился рядышком, носом водит, учуял зверь-то. Я ружьё навёл и бабахнул. Огонь страшный, гром вселенский: пороху я, по неразумению, перебавил. Ударило в плечо, будто молотом. Шомполка, как живая, из рук прянула, доски под нами разошлись, я навзничь кувырк с лабаза. Мишка завопил дурным голосом, тоже упал. Дёрнули мы с поля. Отбежали, отдышались. Тихо. Я за шомполкой вернулся, обыскал быстро под деревом. Медведя не видно, стемнело. Утром будит меня отец Мишки: «Ты, что ль, стрелил медведя вчерась? Лежит в овсах. Запряги лошадку, я подсоблю привезти добычу».
И точно, в двадцати шагах от нашего хилого лабаза лежал косолапый. Матёрый. Еле-еле вдвоём на воз взгромоздили.
Вскорости отец воротился. Люди, видать, ему уже в лесу там сообщили. Не ругал. Ружьё снял со стены. «На, — говорит, — охоться, да с толком. Можешь и на медведя ходить, разрешаю».
С шомполкой я хотел в армию идти, но сказали, что Красная Армия даст справное оружие. Дали мне коня, шашку и трёхлинейку. С ними я охотился на казаков батьки Махно и на хлопцев матушки Маруси на Украине.
А ещё запишите: Ефремов, мол, дал в Отечественную войну на танковую колону лично две тысячи рублей. Медаль имею за доблестный труд. Но больше мне к лицу знак «Отличник охотничьего промысла», красивый. Получил я его 5 марта 1949 года. По праздникам привинчиваю на пиджак.
Вот, кажись, и весь сказ.
Нет, не весь. На ваш вопрос, хожу ли я на охоту, скажу так — уже за меня ходят другие: Льдинин, Герасимов, Сидоров, Тарасов. Пудожские охотники и раньше и сейчас давали и дают полторы годовых нормы. В прошлом году задание выполнено на сто пятьдесят восемь процентов, наши парни сдали пушнины на двенадцать тысяч рублей!