Вот теперь, кажись, всё.
Нет, не всё. Хожу я, грешный, в лес, чего уж там. Хорошо знаю, что делается на моей Велмуксе, сколько и где какого зверя водится. Медведей нынче больше стало. А уж лосей — и не спрашивай. Развелось их. Волки теперь зимой в сёла не набегают, лосей слабых находят и сытые. Вот зайчишек стало меньше. Глухарей, тетеревов — меньше. Это из-за охотников. У нас у каждого свой «огород». Что посеешь, то и пожнёшь. Я лишнего не беру и другим, молодым, запрещаю. Пусть зверюшки живут, пусть множатся. Нашенские они, пудожские. А кому, как не нам, охотникам, защищать их?
Ну вот, теперь ставьте точку, товарищ корреспондент. А что касаемо шомполки отцовской, — повернулся Ефремов к Кораблёву с хитроватой улыбкой, — надо в кладовке пошарить. Авось и отыщется. Музей — дело святое, нужное. Надо, чтоб не забывали молодые. Приходи, желанный, с бутылочкой, поищем, засветло приходи.
Финский характер
Я пишу сценарий документального фильма для телевидения. За окнами вечер, передо мной записные книжки, но больше надежды у меня нынче на магнитофон — мой славный добрый спутник. Время от времени я включаю его, вслушиваюсь в знакомые голоса, волнуюсь, молчу вместе с моими героями.
…Впервые о Хуттунене я услышал год назад, услышал о той трагедии, которая произошла с ним в 1985 году. Но не сама трагедия меня занимала, меня заинтересовало поведение в ней моего современника молодого парня Юрия Хуттунена, его невесты Лиды, других людей.
Так возник замысел сделать фильм, и я поехал в посёлок Пуйккола близ Сортавалы в совхоз «Искра», где Хуттунен работал трактористом.
…На широком холме стоит новое здание конторы совхоза, в нём, с восточной стороны, разместились Дом культуры, библиотека. С холма хорошо видно голубое озеро, дома на широких улицах. У въезда в посёлок раскинулся огромный механический двор: тут и мастерские, и гаражи, и диспетчерская. Во дворе хозяйничают строители: пахнет краской, вспыхивают огни электросварки. Такого современного двора, похожего на настоящий завод, я, кажется, ещё не видел в нашем крае.
Через дорогу от конторы растёт жилой микрорайон. Огромная рука подъёмного крана повисла над строящимся четвёртым этажом кирпичного дома.
— Вон там, за краном, в новом доме и живёт наш Юрий Хуттунен со своей молодой женой Лидой, бригадиром животноводческой фермы, и сыночком Сашей, — сказал мне парторг совхоза Николай Аксёнов. Он с гордостью начинает рассказывать мне о делах совхоза, о том, что эти самые дела нынче идут в гору, что по-настоящему заработал бригадный подряд.
Я осторожно намекаю, что меня интересует Хуттунен, что я всё хочу знать о том страшном ноябрьском вечере.
— Ладно, о совхозных делах потом, — соглашается парторг. — Пойдёмте на механический двор, найдём очевидцев — это главный энергетик совхоза Юрий Редькин и механик Виталий Михайловский.
Мы пошли по дороге. Навстречу нам двигались «Беларуси», сенокосилки, грузовики с зелёнкой.
— Вон и Юра катит, — сказал весело парторг, останавливая взмахом руки трактор «Беларусь», у которого спереди висели крепкие челюсти экскаватора. Юра ловко выпрыгнул из кабины, поздоровался. Худощавый, но крепкий, сильное пожатие руки, добрая улыбка, цепкие глаза с интересом рассматривали меня. Мы тут же договорились встретиться вечером у него дома и не спеша поговорить обо всём. Когда Юра шёл назад к трактору, я видел, как он старался не хромать, и всё же левая нога…
На механическом дворе шёл дым коромыслом и в прямом, и в переносном смысле — молодые, задорные парни в жаркой печи на колёсах варили асфальт, накладывали его в самосвал, асфальтировали огромную площадь нового двора. Плотники навешивали широкие двери гаража, в мастерские затаскивали новые станки.
Юрия Редькина и Виталия Михайловского мы нашли сразу. Они пошли со мной, вышли со двора, стали на обочину широкой дороги. Я включил магнитофон.
— Тот печальный день навсегда врезался в память, — начал Редькин. — Я собрался домой после работы, вышел вот сюда, на дорогу. Пали уже сумерки. Вдруг вдалеке ударили фары. Гляжу — со стороны Парталы идёт «Беларусь». Едет медленно и как-то странно, зигзагами. Подъезжает ближе — узнаю трактор Хуттунена. Что это с ним? Виляет из стороны в сторону, как пьяный. Неужто выпил? Да за ним сроду такого не водилось. Трактор всё ближе, ближе. И тут я понимаю — беда! Бросаюсь к трактору, тот останавливается. Я открываю кабину, вижу — всё в крови, вижу оторванную ногу. Хуттунен теряет сознание. Подбежал Михайловский, мы перенесли Юру в комнату мастеров, вызвали нашего врача, позвонили в «Скорую помощь» в Сортавалу.