Мысль пойти за кулисы у меня созрела как-то внезапно. Пойти, поклониться, попросить её сфотографироваться с нами. Солдатам не откажет. Фотоаппарат был, группа для съёмки сколотилась мгновенно, а вот за кулисы идти со мной побоялись. Пошёл я один.
В узком коридоре за сценой я наткнулся на баяниста. Он курил и с охотой поведал, что у Лидии Андреевны хорошее настроение от горячего приёма и она, конечно, не откажет сфотографироваться.
Я постучал в дверь. Лидия Андреевна пила чай, пригласила меня сесть к столу, выслушала и сказала:
— Вот допью чай, переоденусь ко второй части и выйду.
Сказала так, что спрашивать о том и о сём не выходило. Позже уже она полюбопытствовала, как меня зовут, как служится, кто остался дома, пишу ли я часто письма матери. Это когда осветители наводили на нас свет «юпитера» — прожектора, висевшего над сценой.
А пока я ждал её у двери. Подошёл баянист. Вот у него я и спросил всё, что хотелось. Баянист рассказал, что Лидия Андреевна освободилась недавно, в 1953 году, что ей запрещено выступать в больших городах. Сидела она из-за мужа, генерала Крюкова, который якобы вывез из Германии слишком много трофеев, а она-де, Лидия Андреевна, распродавала эти трофеи — картины и бриллианты — своим друзьям. Баянист сказал, что с Руслановой выступает впервые, сам он верит и не верит этим россказням — скорее всего, дело склепал Берия…
…Вот и вышли мы с Лидией Андреевной в светлый круг. Я, кликнув товарищей, стоявших в коридоре, прилепился крепко к Руслановой слева, держал её под руку, но мои ретивые однополчане грубо оттирали меня от знаменитой певицы.
Почему-то запомнились уши Руслановой, отягощенные толстыми серьгами, запомнились румяна, плотным слоем положенные на лицо, поразили глаза, горящие молодым огнём. Было ей тогда пятьдесят четыре года, изведала она взлёты и падения, счастье и горе.
В 2000 году в стране отмечалось столетие Руслановой. Я нашёл старые фотографии, где мы, солдатики, облепили Великую дочь России, рассказал о ней подробно по Карельскому телевидению в своей авторской программе «Наша военная молодость». Обратился к телезрителям, затем к тем, кто служил тогда в Мурманске и мог быть на её концертах. Просил откликнуться. Никто не отозвался.
…Витя Хорохорин молча слушал мой рассказ о концерте Руслановой. Вскоре он не стал приходить на репетиции. Капитан Звонцов уговаривал его, стыдил, угрожал. Виктор петь отказывался, говорил, что застудил горло, запевая в строю. Не ходил он с нами, с нашим оркестром, на шефские концерты ни на рыбокомбинат, ни на хлебозавод. Ушёл в себя. С брёвен перевели его на склад, где он чистил ветошью американские телефонные аппараты, оставшиеся после войны и стоявшие в сумках из добротной, толстой кожи. Там, на складе, я его и разыскал, дабы сообщить пришедшую мне в голову идею.
— Хорошие подмётки, как считаешь? — спросил меня Виктор, поглаживая жёлтую американскую кожу.
— Я считаю, что надо послать твоему Колпакчи письмо. Смысл — как у Чехова. Ты, Ванька Жуков, пишешь: «Милый дедушка, Владимир Яковлевич, забери меня отсюдова. Тут меня селёдкой в харю тычут, заставляют петь на морозе и скоро вообще посадят на губу».
— Составишь письмецо — век не забуду.
— Составлю, рад стараться, — пообещал я, ибо был признанным полковым сочинителем. Газета «Патриот Родины» уже печатала мои стихотворения, я сочинял раздирающие душу письма далёким невестам, которые не отвечали моим славным однополчанам, доблестным защитникам Родины.
Через день письмо к Колпакчи было готово. Его мы бросили не в Мурманске, а передали с кем-то, кто ехал в Петрозаводск. Ведь письмо шло поверх всех голов: рядовой не имел право обращаться непосредственно к генералу.
Через две недели штабной писарёнок Лебедев, прозванный за мелкоту своего тела «лебедёнком», принёс вечерком узенькую бумажку, где он собственной рукой переписал радиограмму: «Откомандировать рядового 12-го отдельного армейского полка связи Хорохорина в распоряжение штаба Северного военного округа. Командующий Колпакчи».
Не помню, как прощались, помню, что обещали писать друг другу. Одно письмо я получил. Витя сообщал, что принят в военный ансамбль песни и пляски Северного военного округа, находятся они в Сортавале при Доме офицеров. Ансамбль почему-то базировался там.
Витя Хорохорин убыл в Петрозаводск, и оркестр наш полковой стал хиреть, репертуар сократился.