На стрельбище. Анатолий Гордиенко и Лев Боровский (держит мишень). Петрозаводск, март 1955 г.
…Шло время. Я частенько спрашивал Юру Лифшица, не слыхал ли он что-либо о Хорохорине. Юра пожимал плечами, а однажды пришёл ко мне с новостью: его питерская знакомая сообщила, что в Ленинграде есть певец с такой фамилией, а вот где работает, неведомо.
И вдруг где-то в конце шестидесятых годов, в один прекрасный тёплый день Лифчик, так звали его близкие друзья, прибегает в мой кабинет, а сидел я в здании кинокомплекса, в ста метрах от Дома радио, там в огромной концертной студии постоянно репетировал оркестр во главе с блестящим дирижёром Александром Дмитриевым.
— Ты читал афишу? — вскричал Юра. — Приезжает Ленинградская академическая хоровая капелла. Солист — Виктор Хорохорин. Вот такими аршинными буквами!
Мы отыскали Витю в гостинице, пошли на концерт. Виктор заматерел, пополнел, в его облике появилась многозначительность. Пел Витя прекрасно. На нём ладно сидел фрак, светлый круг «юпитера» взял Виктора от пяток до макушки, и мне показалось, что Витя подрос. Как я ни силился, закрывая глаза, но так и не смог увидеть того стриженого под ноль неловкого паренька в длиннополой гимнастёрке с длинными рукавами и чёрными мятыми байковыми погонами с паучком знака связи.
После концерта втроём пошли к Лифчику. Златокудрая жена поставила дымящуюся картошку, огурцы, помидоры, отварные сосиски. Виктор в доме снял фрак, но бабочку на белой накрахмаленной сорочке оставил.
Выпили по первой. Витя закашлялся. Закусили, пошли разговоры. Витя рассказывал о себе. Предпринимал попытки петь в опере, но из-за малого роста с ним расстались. Пел в военном ансамбле, а теперь вот уже много лет поёт в знаменитой капелле, в лучшем хоровом коллективе страны. Вся жизнь — гастроли, поездки за границу.
Снова выпили, и снова в конце кашель. Мелкий, сухой, как у чахоточных. Так было и дальше, при третьей, четвёртой рюмке. Я спросил, не бронхит ли привязался?
— Вот так уже больше месяца. Сам не пойму, в чём дело.
О нашей жизни Виктор как-то не расспрашивал. Ну мы, конечно, сказали, что тоже выбились в люди. Не лаптем щи хлебаем.
Я пошёл провожать Виктора. Тихая белая ночь. В озере отражались оранжевые перья облаков.
— Помнишь, ты когда-то в Мурманске разговаривал с Руслановой? Фотография у тебя была с ней, помнишь? — спросил меня внезапно Виктор.
— Помню, как не помнить.
— А ты тогда ей не говорил обо мне?
— Говорил. Говорил, что у нас в полковом ансамбле есть певец с богатырским басом.
— А почему не сказал мне тогда?
— Ну, сказал бы, а ты не поверил бы мне.
— Дело в том, что я подружился с Лидией Андреевной. Пел ей в Москве. Рассказывал о своей жизни, о военной службе на севере. И тут она вспомнила, что ей в Мурманске один солдатик рассказывал о своём товарище, обладателе сказочного баса. Выходит, всё-таки ты рассказал ей обо мне. Как всё странно! Как мы все держим друг друга за руку! Как я тебе тогда завидовал! Ты был на концерте, разговаривал с Богиней. Мы Лидию Андреевну в Москве звали Богиней…
Заходило и никак не могло зайти, закатиться июльское солнышко. Прощальный свет падал на озеро, и ребристые, тихие волны окрасились красным цветом.
Через два месяца Виктор Хорохорин умер. Рак убил его золотое горло.
А Юра Лифшиц переехал в Финляндию.
Часть III
Рассказы медицинской сестры
Эту милую дружную семью я знаю уже, поди, лет сорок. Как придёшь к ним, сразу за стол.
— Давай чаю пить. Пирог брусничный Надя испекла.
Сергей Алексеевич Иконников — сямозерский карел, Надежда Егоровна — пудожская девушка. На войне оба с первого дня, и оба воевали в нашей славной 71-й стрелковой дивизии. Я перед этой дивизией в неоплатном долгу — они меня, одиннадцатилетнего паренька, освобождали в сентябре 1943 года под Прилуками на Черниговщине.
Намедни опять чаёвничал у Иконниковых, и опять разговор о войне. Надежда Егоровна была операционной сестрой 69-го медсанбата, по званию старший сержант, а Сергей Алексеевич — старшина, заведовал делопроизводством в медсанбате. Там и познакомились, там и поженились летом 1944 года. Нынче у них уже и внуки, и правнуки.
— Странное дело, — говорит Надежда Егоровна. — Что было вчера — не помнишь, а что случилось на войне — не забывается.