— Надо ампутировать.
— Что?
— Ногу отрезать надо. Поздно привезли тебя.
— Ну, коль надо, дак что ж. Режьте.
Ногу отрезала Дина Зиновьевна Френкина — золотые руки, добрейшее сердце. Боль у солдатика сразу отступила, заснул после хлороформа. На следующий день делаю я ему перевязку, всё хорошо, и вдруг вижу — гангрена на другой ноге. Позвала Дину Зиновьевну.
— Глядите, газ и на этой.
Солдатик наш разговор слышит.
— Отрежьте и левую, чего уж тут. Такова моя судьбина, — говорит он нам.
— Э нет, братец, за эту ногу мы поборемся! — крикнула Френкина.
Сделала она разрезы, я забинтовала. Жду не дождусь завтрашнего дня. Прошли сутки, развязала я бинты — нет газа! Побежала за Диной Зиновьевной, та обрадовалась, смеётся, как дитя малое, чуть не пляшем тут в палате. Нет газа, нет пузырьков, температура спала. Гладим по щекам бойца нашего горемычного.
— Спасли мы тебе, братик, ногу.
— Так-то оно так, — говорит наш боец, — только к товарищу доктору у меня всё же вопрос имеется: может, и правую можно было спасти?
Ушли мы из палатки, повесив нос. Ну как ему объяснить, как втолковать, что газовая гангрена — это как пожар, как верховой огонь в сухом лесу?
Так заведено предками
— Помнишь, как пахли яблоки в садах на Украине? — обращается Надежда Егоровна к своему Серёже.
Сергей Алексеевич улыбается.
— Там, под яблонями, ты меня, кажись-то, впервые и поцеловал.
Глаза Серёжи увлажняются, и тихая слезинка ползёт по щеке.
— Село называлось Дегтяри, на Черниговщине, — говорит, прокашлявшись, Сергей Алексеевич. — Сентябрь 1943-го, освободили Прилуки. Тебя освободили, — кивает он в мою сторону. — В Дегтярях мы неделю стояли. Это в десяти километрах от вашего партизанского лесочка. Я недавно по карте проверял.
— Так вот, развернули мы медсанбат, — берёт разговор в свои руки Надежда Егоровна. — Пять двухмачтовых больших палаток да ещё пяток одномачтовых, как положено. Расположились в колхозном саду под яблонями, как-никак всё же маскировка, вдруг немцы налетят. Перезрелые большие жёлтые антоновки падают на брезентовую крышу. Мы вначале пугались, стоя у операционного стола. На фронте всего боишься. Так вот — утро, тепло, солнышко. Подъезжает полуторка. Выскакивает из кабины потный майор.
— Немедленно примите раненого. Где командир медсанбата?
Проводила я майора в нашу штабную палатку. Оказывается, раненый-то не простой — Герой Советского Союза. Не из нашей 71-й дивизии, а из соседней. Ранение тяжёлое в живот, надо срочно оперировать, дальше везти никак нельзя. Осмотрели наши хирурги, покачали головами. Герой был уже без сознания. Взяли его на операционный стол, на столе он и помер.
Заместитель командира медсанбата по политчасти Журавлёв говорит Серёже моему: «Пойди, старшина, по селу, найди плотника. Героя надлежит в гробу похоронить». А хоронили-то мы как: в чём был солдатик в смертный час, так в том и в землю. Умер в палате — хоронили в исподнем. Умер сразу, ещё в сортировке, непереодетый — хоронили в окровавленной гимнастёрке, в ботинках. Полушубки, валенки нам велено было снимать с умерших. Пошла и я с Серёжей по селу. Нашли плотника, седой дедок, но ещё крепенький. Объяснили: гроб для Героя. Плотник кивал головой, сказал, чтоб завтра в полдень приходили, сделает. Назавтра поехали мы на повозке. Гроб, крышка уже лежали на подворье. Красивый гроб, дерево какое-то незнакомое — не сосна и не ель.
— Это дуб, товарищи освободители. Себе держал, — сказал плотник. — Доски давние, довоенные, выдержанные на горище.
Глядим на крышку, на стенки гроба.
— Доски почто такие толстые?
— У нас так принято: чем знаменитей человек, тем ему гроб тяжелее и обязательно из дуба. Царь-дерево! А тут Герой Советского Союза — особой храбрости солдат. Тыщу лет будет лежать в таком гробу, и гроб, а по-нашему домовина, не сгниёт. Так у нас заведено издавна. На шипах я сработал, без гвоздя.
Похоронили мы Героя на сельском кладбище. Восемь наших санитаров опускали тяжеленный гроб. Еле удержали. Это тебе не в простыню закутанный, того и вдвоем мы в землю легко укладывали.
Денег за гроб плотник не взял.