Риск — благородное дело
Волховский фронт, март 1943 года. Наша 71-я дивизия ведёт тяжёлые бои. Раненых полно. В брезентовых палатках наших холодно, немец методично бьёт из пушек, стоим у операционных столов по двадцать часов в сутки.
Привезли троих на полуторке. На лапнике лежат, шинельками прикрытые, околели донельзя. Стаскиваем с кузова. Один умер вскоре. Второго срочно взяли в операционную, а третий боец оказался девушкой. Нашенская, медсестра. Мы её в малую операционную отнесли, тут чище, теплее. Пришёл хирург Фёдор Дмитриевич Баранов, однофамилец знаменитого карельского хирурга Баранова. Ассистентом был у него Павел Антонович Львов. Оба они петрозаводские врачи. Львова я знала с 1938 года, он у нас в школе медсестёр читал курс хирургии. Была такая школа, ещё до финской войны, школа Красного Креста, размещалась на улице Военной, дом два.
Осмотрели мы девушку: серьёзное ранение живота — повреждён кишечник, побиты осколками ноги, лицо. Хирурги стали держать совет. Я стою рядом, инструменты проверяю. С момента ранения прошло шесть часов, для живота время упущено, операцию делать бесполезно, скорее всего, начался перитонит.
— Спасите меня, коллеги, — говорит нам девушка, — я окончила два курса медицинского института. Вот слушаю вас, понимаю, что безнадёжно. А так жить хочется. Учиться хочется, врачом хочу стать. Спасите, пожалуйста, товарищи боевые.
— Бесполезно, Фёдор Дмитриевич.
— Давай попробуем, Павел Антонович.
— Бесполезно, только измучим девочку.
— И всё же рискнём.
Рискнули. Долго в животе копались, ох как долго. На следующий день я делаю перевязку и вижу страшное: на бедре, там, где небольшая осколочная рана, начинается газовая гангрена. Побежала за Барановым, принесла вторую керосиновую лампу. Он чертыхается, и я его понимаю: если бы вчера увидели гангрену, операции кишечника не бывать. Сделал он надрезы на бедре. Рукой махнул — дескать, не жилец наша девушка.
Ан нет. Прошёл день, другой, третий. Наступил четвёртый день, критический. Живёт наша девушка! Наступил седьмой день, тоже критическим считается. Живёт медсестричка, более того, идёт на поправку: живот ожил, гангрена исчезла. И вот уже десятые сутки. Порядок, поднялась медсестричка, в зеркальце стала глядеться. Передали мы её в полевой госпиталь, попрощались чин-чином.
Через месяц приходит письмо. Маше Рыбкиной пришло — она для той девушки несколько раз кровь свою сдавала. Благодарит медсестричка всех нас и сообщает, что в госпитале заболела двухсторонним воспалением лёгких. Загрустили мы: вот уж не везёт, так не везёт.
Месяца через три снова письмо. Пишет наша девушка, что поправилась, что хотели её комиссовать, отправляли домой учиться, институт заканчивать, в тыловом госпитале служить предлагали, но она не согласилась и едет на фронт в свой полк, в свою санроту вытаскивать раненых с поля боя. Вот так. Вот такими мы были.
Карие глаза Васеньки
Вошли мы в Польшу. Народ тут разный: кто с распростёртыми объятиями, а кто физиономию от нас воротит. Привезли четырёх раненых — все в живот. А у нас на фронте какое правило? Если сумели в течение четырёх-пяти часов с момента ранения в медсанбат доставить, значит, берём на операцию, значит, будет жить. А ежели прошло шесть-семь часов, всё — смерть, начинается перитонит — воспаление брюшины, и раненый умирает.
Хирург Баранов глянул в карточки — все с красной полосой, все срочные. Отобрал троих на операцию. Отлично сделал, большой мастер был. А вот одного не взял, оставил его в госпитальном взводе: лечите, говорит нам, авось вылечите. Часов семь прошло после ранения. Васей звали того паренька. Приглянулся он нам с Лилией Ивановной Халонен, командиром госпитального взвода.
Васе шёл девятнадцатый годок. Лицо чистое, волосы, будто лён, а глаза… Глаза большие, карие. Невероятной красоты глаза. Теребит нас Вася: когда возьмёте на операцию, когда? А мы не можем ему вот так прямо в глаза — поздно привезли тебя, красавец, крышка тебе. Но лечим, стараемся, лечим, как родного: вливаем глюкозу, физраствор, в ход пошёл дефицитный стрептоцид, чтобы убить инфекцию.
Перевязки делаю, к нему первому иду, смотрю за раной: а вдруг свершится чудо? Однако Васе всё хуже и хуже. Боли у него страшные начались, надо бы банки поставить, снять напряжение живота. Нет банок, медсанбат уже вперёд подался, а мы остались с теми, кого нельзя везти. Обратилась я к хозяйке, мы у неё две комнаты занимали.
— У меня нема, — говорит пани Зося, — а у соседки есть. Она богатая, у неё всё есть.