Были и другие случаи. Война, что тут скажешь. Прав был наш Баранов — нынче здесь, на земле, а завтра там, на небесах.
Девять дней
Конец 1941 года. Отступаем мы. Отходит наша 71-я дивизия. А кто отступает, того и бьют. Оставили Пиндуши, пятимся к Беломорканалу. В Повенце, в школе, разместили медсанбат дивизии. Раненых много, вся школа забита. А их всё везут и везут из Медгоры. Кровью исходит дивизия. Врачи не успевают оперировать. Утром нас бомбили. Осколок попал в автоклав, пробил бок. А там у нас вода в бутылях стерилизуется для растворов, бельё для операционной.
Шестого декабря после обеда поступает команда — срочно сворачиваться, отступаем к каналу. Повезли раненых, имущество наше побросали на машины. Кто смог идти — пошли, побрели своим ходом. До канала недалеко. Почти все убрались, а нам дают иной приказ:
— Дежурная смена остаётся с нетранспортабельными. За вами приедут…
Девять тяжёлых осталось. Было двенадцать, но троих нам удалось пристроить в подошедшую из Медгоры полуторку. Оказалось, финны прорвали нашу оборону в Медгоре. Танки пустили, наши и дрогнули. Паника началась.
Снова повторяют приказ: «Дежурная смена остаётся». А что такое дежурная смена? Две медсестры, трое санитаров. Санитары в основном из тех, кто легко ранен, из выздоравливающих.
Выглянула я на дорогу. Там начальник штаба медсанбата, помощник командира медсанбата по хозяйственной части и наш писарь Володя Вязниковцев. Глядят на канал, не возвращается ли машина. Начальники ждут, и мы ждём. Проходит полчаса, час. Ничего. Школа двухэтажная. Спустили мы раненых на первый этаж, положили на носилки, приготовили как положено, укрыли одеялами, декабрь ведь на дворе. Ждём. И тут кто-то кричит — приказано уходить! А как же раненые? Девять бойцов лежат! Побежала я к начальнику штаба на дорогу.
— Куда уходить? — кричу ему.
— Я сам не знаю, — отвечает он и убегает.
Вернулась я и говорю санитару Фёдору Тимофееву, он кадровый, с самого первого дня войны с нами. Хороший парень, послушный, добрый.
— Берём крайнего, — говорю я. — Понесём. Давай впрягайся, Федя!
Накинули на плечи лямки от носилок, взялись за ручки.
— Ты в сапожках, застудишься. Мороз, снег. Возьми валенки, — советует Тимофеев. — Вон они лежат, остались, раненые побросали.
Портянки намотала, надела я валенки, сапоги к груди прижимаю — жалко бросить.
— Бросай. Понесём, а то поздно будет! — кричит Фёдор.
Подняли мы носилки, а глянуть боюсь: как смотреть в глаза тем, кого оставляем? Слышу, кричат:
— Сволочи! Сами уходите. Нас оставляете врагу!
Вышли во двор. За угол стали заворачивать, оглянулась, вижу: в подсобное здание в конце школьного двора входит группа в белых халатах. Подумала — пограничники, только у них белые халаты.
Пошли к каналу. Тяжело с носилками, но топаем. Вдалеке мост, и там двое стоят с винтовками и будто не красноармейцы. А при нас-то ничего — ни карабина, ни нагана. Медикам не положено. Побоялись мы идти к каналу. Свернули, пошли по улице. Подымаемся в горочку. Дома горят. Один слева, другой справа. И тут автоматная очередь — финны появились вдалеке. Забежали мы во двор, носилки поставили. Раненый уже не стонет, молчит. Я к нему:
— Раненый, раненый! Живой ты?
Схватила за руку — нет пульса, рука холодная. Оставили мы его, сердечного, побежали дальше. Забежали за дом. Гляжу, лежит наша медсестра, медсанбатовская. Ранена в ногу, идти не может, просит пристрелить её. Говорит: «Если выйдете к своим, найдите в хозвзводе медсанбата мою подругу. [Имя её называет.] Пусть подруга напишет маме о конце моих дней, пусть напишет, что я убита».
Пока мы тут говорили, никого из наших здоровых уже нет с нами. Остались я да Фёдор Тимофеев. Пошли дальше. Глядим, а у крыльца ближнего дома ходит финский часовой. Побежали мы в огород, спрятались там в баньке. Чуток отогрелись. Мороз-то градусов пятнадцать, поди. Вдруг слышим голоса. Финские солдаты идут к бане. Всё. Крышка нам. Сердце забилось, забухало так, что и на дворе финны могли слышать его стук. Дверь, однако, не открыли, принялись резво пилить дрова. Ну вот, напилят дровишек и войдут, комелёк разжигать станут. Федя рукой показывает: дескать, лезем под полок. Залезли, сжались в комок. Ждём. Вот он сейчас придёт, наш смертный час. Зайдут солдаты, и кто-то из них нагнётся… Если нагнуться, то можно будет нас увидеть.