Потопали мы дальше вчетвером. У пограничников карта была. Они теперь главные, они ведут. Решают идти на Волозеро, там должна наша часть сражаться.
Идём еле-еле. На финнов чуть не напоролись. Те на дороге стояли. Пограничник, сержант Соломенцев, меня схватил, толкнул, побежали к лесу. Я уже шла, как слепая.
Идём, идём. Зашли вглубь леса. Костёр развели. О еде снова заговорили. У пограничников тоже нет ни крошечки. Лапника нарубили финкой.
— Ты — девушка. Ложись, спи, — говорит лейтенант. — А мы по очереди будем дежурить.
Упала на лапник, заснула мгновенно. Спала так, что шинель в двух местах прожгла. Ничего не слышала. А в предыдущие дни сплю, но всё слышу. Вся как струна натянутая. Пуще всего боялась в плену оказаться. Одно твердила — только не плен, только не плен. Как же мама останется одна? Алёша, братец любимый, сгинул на финской. Старшая сестра Катя с койки не встаёт, больная. Брат Петя умирает от чахотки. У них на финской войне автомашина с продуктами ушла под лёд. Неглубоко провалилась. Так они несколько часов ныряли, доставали те продукты. Вода ледяная, вот Петя и застудился. Я свои рубли, жалованье красноармейское, маме пересылала. Триста пятьдесят рублей. Каждый месяц.
…Под утро проснулась, спасибо сказала парням. Опять идём целый день. Идём, снег жуём. Пить хотелось всё время, а голод как-то отступил. Снегу в лесу по колено, и морозы стали крепчать. Пограничники сокрушались — больше двадцати градусов. А зелёные фуражки всё знают. У них служба такая. Вышли к озеру в сумерках. Стали ночлег устраивать. Вдруг слышим, едут по озеру на санях, по-русски лошадей погоняют, мы к ним.
— Ребята, не стреляйте! Свои!
Обрадовались мы, но на сани они нас не взяли, перегружены крепко сани. Пришли мы с ними в село. Привели нас к капитану. Тот спросил, кто мы, откуда. Стали мы все вместе дни считать. Вышло, что мы с Фёдором девять дней бродим. Семь дней ничего не ели. Отвели нас в медпункт. Заходим. Едят картошку, чаем запивают.
— Дайте картошечку, родимые! Не ели семь суток.
— Берите. Только она мороженая.
Но вначале я ковшиком воды зачерпнула. Странное дело. Вода после чистого снега показалась мне горькой. Горькая, ну прямо как хина. Фёдор стал хватать картошки. Я к нему.
— Больше двух нельзя, Феденька. Потом наедимся. Как медик тебе говорю, не смей больше двух, худо будет!
Места в медпункте нет. Так я на плиту легла. Плита тёплая, засыпаю, как в сказке. Утром крики, стоны. Вносят раненых. Наши пошли оборону проверять под утро. Видят группу в советской форме — полушубки, валенки, шапки со звёздочками.
— Ребята, не стреляйте! — кричат они по-русски. — Мы свои! Идите сюда!
Оказалось это финская разведка. Стрельбу в упор по нашим открыли. Принялись тут все мы раненых перевязывать. Тогда же в медпункте сказали нам, что эта часть, куда мы прибились, тоже в окружении.
Ночью стали мы выходить, уже все скопом прорываться. Финны почуяли, и началось! Мины рвутся, пули трассирующие летят пунктирчиками над головой. Приказ — с тропы не сходить. Дали по два сухаря. Я и Фёдор ведём раненого комиссара. Сил нет ни у нас, ни у него. Наконец привели нам лошадь, посадили комиссара верхом, к шее лошади привязали. Шли целый день. Ночевали кто где.
Утром прошли немного. Остановка впереди. В чём дело? Слышим, кричат: «Наши, наши!» Вот и кончились муки! Выбрались мы из окружения всей частью. Вышли мы на седьмой шлюз Беломорканала. Комиссар оклемался, кровотечение прекратилось, отвели мы его в школу, где командиры обретались. Сами переночевали в каком-то домике. Покормили нас, чаем напоили. На седьмом шлюзе не было санчасти, и нас отправили дальше, на восьмой шлюз. Идём на своих двоих. Болят ноженьки, сил нету терпеть. Иду и думаю — ещё шажок, ещё два, ещё километр и будет долгожданная санчасть.
Не оказалось таковой и на восьмом шлюзе. Зато двух добрых людей повстречала. Бредём по улице, вдруг:
— Надя! Надя! Я служил поваром в вашем медсанбате…
Паренёк славный оказался, узнал, дал два сухаря. Я один себе взяла, другой Феде.
Вечером пристроили нас на ночлег в медпункте. Место дали на полу. Теснотища. Дух от портянок — хоть топор вешай. Утром слышу — начальник пришёл, спросил, где мы, и тут же стал распекать своих:
— Почему этих двух окруженцев не положили в командирскую палату? Эта медсестра и санитар подвиг совершили — девять дней голодали и холодали, а вырвались. Они-то ведь нашенские, медицинского роду-племени…