А утром дивизию бросили в прорыв. В боях мы были, почитай, что неделю. Бои ещё шли, как объявился писарь. Вскоре на дорогу послали ремонтную летучку. С ней поехал писарь, чтобы указать, где стоит наш «ЗИС» с кухней. Приехали. Ищут, ищут. Да только нет нигде нашей машины. И кухни нет. Не нашли. Не стало их. Будто корова языком слизала. Исчезли и два бойца охраны.
Я, конечно, переживаю. Надя узнала про такое дело, тоже места не находит. Но пока тишина. Однако вскоре вызывают к прокурору Шильникова и меня. Началось следствие. Быстрое и короткое.
— Старшина, вы получили письменный приказ от Шильникова, что назначаетесь старшим команды? — спрашивает меня прокурор.
— Не получал.
— Но вас назначили старшим?
— Да, назначили. Так всегда бывало. Я всегда вёз документы, имущество военное, штабное…
Если бы я сказал тогда, что не считал себя старшим группы, меня бы не судили. Однако поступить так — значит подвести Шильникова.
И вот суд. Надумали даже показательный суд устроить. Орлов, председатель дивизионного трибунала, настаивал. Да никто не пришёл. Офицеры и солдаты сочувствовали нам. К тому же Шильников был на хорошем счету, и я служил все годы верой и правдой. Ни одного взыскания, ни одного наряда вне очереди, считай, с финской войны, с 1939 года. За пять лет военной службы ничего не было, никаких провинностей.
Читают приговор трибунала. Шильникову — восемь лет тюрьмы. Заменяются тремя месяцами штрафного батальона. Старшине Иконникову — пять лет тюрьмы. Заменяются одним месяцем штрафной роты.
Что я чувствовал? Первое — я виноват. Раз судят, значит, виноват. Обидно, что сразу же исключили из комсомола. Суд был коротким — раз-два и пошли дальше, других ещё судили после нас.
Сразу после суда посадили нас в кутузку, в сарай какой-то, часового приставили. Шильников говорит:
— Давай, Иконников, попросимся у прокурора пойти за «языком». Приведём пленного фрица, и дело наше закроют.
— Не закроют, — отвечаю я. — И в разведку не пошлют. Они очень сообразительные, подумают, как пить дать, что мы к немцу хотим переметнуться.
Назавтра отвели нас в штаб дивизии. Стали мы передавать наше имущество новым товарищам. На моё место назначили Эрика Петровича Ямся. Хороший парень, мы с ним служили ещё на финской. Сдал я свой револьвер, сдал погоны старшины с красивой красной буквой «Т». Попрощался с Надей, поклонился ей. Она плачет, знает, что штрафники — это смертники. Все меня жалеют, утешают. Наконец забрали Шильникова, а потом и за мной пришли.
Штрафная рота у нас была при дивизии, а штрафбат для офицеров где-то вдалеке. Повезли туда поездом Шильникова. И надо же, попал эшелон под немецкие бомбы. Ранило Шильникова. Кожу над бровью рассекло, пустяшное дело. Но нет. Всё — кровью искупил вину. Значит, воюй снова в рядах Красной Армии, в родной дивизии.
Сдал я дела. Повели меня. Как я уже сказал, штрафная рота существовала у нас при дивизии. Она была придана 367-му полку. Перед этим выдали мне новенькое обмундирование, сапоги. Мой сменщик Эрик Ямся напаковал мне полный вещмешок продуктов. Насовал папирос, много пачек махорки. «Это тебе для установки контактов», — улыбался он.
Пришли в роту под вечер. Стояли они в лесу. Землянки тесные, вырытые на скорую руку, заходишь согнувшись, встать нельзя, можно только сидеть. Нас там, в землянке, как селёдок в бочке. Раздал я махорку, папиросы новым своим однополчанам. Понравилось им такое угощение. Я и консервами поделился. Гуляй, братва!