— Нет. Сегодня здесь, на могиле, только его стихи. Им место. Юбилей сегодня.
Ухожу тихо, незаметно, бреду по чёрной аллее. У ворот кладбища — толпа молодёжи, её не пускают милиционеры.
— Не велено. Время позднее. Нельзя. Не велено. Идите отсюдова. Идите по-хорошему.
А они просят, просят и просят.
Летящий почерк Пастернака
Добрый давний друг мой, редактор академического толстого журнала «Природа» в Москве, Александр Сергеевич Фёдоров договорился по своим каналам, и вот я еду к сыну Пастернака, Евгению Борисовичу. Голос по телефону тихий, слова короткие:
— Приезжайте вечером. Столешников переулок, двадцать.
Большие крепкие дома. Узкий дворик. Здесь могли бы происходить загадочные убийства. Тёмный вход, тёмная лестница. Открыли дверь. В светлом проеме он и она: Евгений Борисович и Катя. Проходим в комнату. Алёша, лет четырнадцати, и Лиза, лет пяти, рисует что-то фломастером.
Большая, непонятная по планировке квартира. Комната, где мы сидим, просторная, свет приглушен. Книжные шкафы. Большой стационарный мольберт, такие стоят в мастерских художников. Справа рояль.
— Папочка играл в юности, — поясняет Евгений Борисович. — Рисунки над роялем, которые вы рассматриваете, — работа Леонида Осиповича Пастернака, моего дедушки. Узнаёте? Лев Толстой, Ясная поляна.
Евгений Борисович в серой домашней сорочке. Лицо усталое, умные глаза, красивые руки. Окончил военную академию, служил в Сибири. Отец не противился тому, что сын идёт в офицеры. Уволился из армии в 1955-м, в один год со мной. Побеседовали об армейской службе.
Катя, тихая и молодая, сидела в отдалении, что-то писала. Вначале я решил, что это дочь Евгения Борисовича. Лиза играет небольшими фотографиями Пастернака. Я стал разглядывать их, слушая рассказ Евгения Борисовича.
— Давно готов двухтомник. Пенкин дотянул до юбилейного года — рассыпали. Каверин стал помогать мне проталкивать шеститомник отца. Включили в темплан. Каждый год включают и не печатают. Почему? Теперь мы готовим восемь томов. Стихи, роман, письма, комментарии. Всё на меня легло. Надо уходить с работы. Хорошо бы найти ставку. Пусть Союз писателей, пусть Академия наук даст. Нет и нет. Немножко бы мне платили, и я бы работал от зари до зари.
Сохранился ли голос отца? Да, но немного. На второй пластинке Ираклия Андроникова. Пастернак читает «Ночь», есть и другие записи.
Работал отец много, по двенадцать часов в сутки. Один маститый переводчик хвастался, что переводил по сорок строк в день. Папочка делал… шестьсот!
Многим помогал. Сохранился конверт с квитанциями переводов. Дружил с семьёй Табидзе, помогал Нине, вдове поэта, пока не выросла дочь. Умел немного говорить по-грузински. Любил произносить тосты, перенял у грузин. Знал три европейских языка. Нравилось ему копаться в саду. Копал и думал. Пока не вырисовывались строки. Тогда шёл на веранду, к столу. Веранду называл фонариком.
Жил, кормил семью. Кормился переводами. Его не печатали из-за романа, из-за «Доктора Живаго». Раньше за перевод платили как за оригинальную поэтическую строку. Потом — в десять раз меньше.
Посмотрите, как он писал. Это титанический труд!
Катя принесла толстую, аккуратную папку, изготовленную, видимо, по заказу, таких в магазинах не водилось. Подала папку мне. В руках у меня перевод «Фауста», вторая часть. Большие листы согнуты пополам. Почерк удивительный, чёткий, понятный. Так писали в старину переписчики. Можно нести прямо в набор. Поражали длинные росчерки над большими буквами П, Т, Г.
Писал чернилами, пером, с нажимом. От этого казалось, что слова будто летят. Все до единой буквы любимы, элегантны. Слово «трава» написано одним дыхом, все буквочки соединены.
— Лист весь латаный, — говорит Катя. — Возьмите вот этот в руку, видите, какой толстый? Многие строфы переписаны по нескольку раз. Переписывал и наклеивал. Вот тут два, а тут и три раза на одно и то же место наклеено.
— Сначала писал карандашом, — добавляет Евгений Борисович. — Затем правил. Переписывал чернилами. Черновиками растапливали печку в Переделкине. Беловики дарил друзьям и знакомым.
Заговорили о надгробном памятнике. Я сказал, что на днях заходил на могилу Бориса Леонидовича.
— Делала памятник Сарра Лебедева, — рассказал Евгений Борисович. — Многослойный известняк. Крестик над головой кто-то вырезал после. У глаз царапина — это удар острием лыжной палки. Были следы лыж у могилы, мы их видели.
— Мне и в голову не пришло, — удивился я. — Подумал, что это как бы слеза скатывается.