Лежим мы как-то под деревом после боя. Электрик, Зарайский и я.
— Надо им, тем, кто нас осудил, доказать, что мы герои, а не червяки, — говорит нам электрик. — Они, судьи, прокуроры, думают, что мы жалкие трусы, что мы руку то и дело высовываем из окопа, чтоб нас долбануло. Нет, мы люди! Смелые советские люди. Вчера что наш замполит сказал? Мы идём по славному героическому пути наших предков!
Действительно, вчера, перед тем как идти в бой, замполит роты доложил, что здесь в 1916 году вёл своих храбрецов славный генерал Брусилов. Тут они громили хвалёные войска немецкого кайзера Вильгельма в Первую мировую войну.
И что вы думаете? Через неделю бросают нас тоже в прорыв, форсировать Буг. Так вот, этот электрик лично подбил гранатой немецкий танк. Ранило его в руку там. Увезли в санбат. Доказал всем, кто мы есть. Наша рота подбила тогда несколько танков и самоходок.
Наступил июль. И тут я узнаю из газеты, что освобождён Петрозаводск. Вот тогда я заплакал в первый раз на фронте. Не после суда проронил горькую слезу, не после первого страшного боя, а вот тогда, когда узнал про освобождение родной Карелии. Почему я не с ними, с доблестными войсками Карельского фронта? Почему я тут гибну в чужой далёкой Польше? Замполит говорит: «Мы Родину защищаем». Я и сейчас плачу, когда вспоминаю тот день, вижу эту газету в моих руках. Газеты-то с опозданием шли. Читаю и плачу.
…Иконников прервал свой рассказ. Его душили слёзы. Именно душили, по-иному не скажешь. Никогда раньше я не видел милого Сергея Алексеевича таким. Всегда спокойный, выдержанный, рассудительный, трезвый. Я был с ним на местах боёв дивизии под Киевом, в Гирвасе, на Киваче, в Медгоре, в Повенце, на Беломорканале. Мы стояли у братских могил. Я наблюдал, как Иконников читал имена своих однополчан на могильных плитах. Он медленно шевелил губами, отирая чистым носовым платком пыль с плит, оставляя у каждой алую гвоздику. Лицо его сохраняло покой и торжественность. А тут! Слёзы текли по щекам, горло сдавило так, что он не смог даже выпить глоток остывшего чая из чашки, которую ему заботливо подала Надежда Егоровна.
— День за днём освобождали мы Польшу, — передохнув, продолжал Сергей Алексеевич. — Наша штрафная рота поредела. Ну, в бой идём, понятно, знаем — не все вернутся. Но вот короткая передышка. Мы только-только взяли деревню. Остановились у крайнего дома. Наши пошли в этот дом, кто-то повёл во двор лошадей. Я пошёл в огород поглядеть, что у них, у поляков, растёт. Бомба прилетела — и прямо в дом. Вторая — в конюшню. Вот уж увидел воочию, как смешались в кучу кони, люди. Метров пятьдесят от огорода до дома. Меня взрывной волной наземь бросило. Помню, как за ботву картофельную руками уцепился. Взрывом меня подняло, как щепку. Остался цел, без царапин. Оглох малость, но крови-то нет. Комья земли летели на спину. Лежал в земле, будто похороненный…
Идут дни. Уже два месяца прошло, а меня не освобождают. Кому пожалуешься?
Помню, наша штрафная рота получила приказ первой переправиться через реку Сан. Построили наш взвод. Кто умеет плавать — шаг вперёд. Большая часть взвода поплыла. Я с товарищами остался на берегу. Автоматным и пулеметным огнём прикрываем пловцов. Вижу, как тонут. Считаю: один, второй, пятый. Девять человек тогда погибло. Немцы бьют нещадно. Сначала по тем, кто на воде, а потом и наш черёд настал. Небесные силы, помогите! Оказывается, нас, именно наш взвод штрафников, бросили как приманку. Вроде здесь основная переправа. Обманули немца. Основные же силы нашего штрафбата пошли в другом месте, выше нас. Успешно, без потерь переправились. А за ними сапёры, понтонёры. Навели быстро понтонный мост, и пошла вперёд 71-я наша родная дивизия. Пошли танки, пушки. А кто первым был? Мы — штрафники. Спасибо бы кто сказал. Как же, дождёшься…