Сандомирский плацдарм — страшная бойня. Сколько там людей полегло! Расскажу про последний бой. Много раз я искал на наших советских картах польский городок Кристинополь. Так он тогда назывался. Но нет его у нас на картах. Пошёл полк нашей дивизии и застрял. А затем и вовсе откатился. Что делать? Кинули нас, смертников. Дали выпить тем, кто хотел. Пошли, поползли. Улицы узкие, танкам идти опасно — подожгут фаустпатроном в два счёта. Оборона у немцев крепкая, капитальная. Мы сунулись — чёрта с два. Тогда решили не в лоб идти, а на окраину выскочить, там объездная дорога. Немцы не ожидали нас там, кинулись врассыпную. Мы за ними. Что это было? Мы стреляли, орали, убивали, падали. Оглушённые, поднимались и снова стреляли, бежали вперёд. Как я остался жив, никак не пойму. Почему не ужалила меня немецкая острая пуля, почему осколок прошипел рядом и упал на сапог, горячий, как головня? Надя говорит, что молилась и денно и нощно. Вымолила меня у небесного отца.
Позже, в Данциге уже дело было. Курим втроём у землянки. Снаряд прилетел. Двоих убило, а я стою целый и невредимый. Что это? Как понять?
Ну да продолжим. Где-то у Вислы собирают нас, нашу роту штрафников. Считают — осталось двенадцать человек. Семь штрафников и пять командиров. Такая вот бухгалтерия. Пятнадцатого августа меня освободили. Вместо одного — три месяца штрафной роты! Вот какой печальной стороной судьба ко мне повернулась. За что три месяца? За что такая «щедрость»?
Перевели меня в 367-й полк связным. Бегаю я с пакетами из штаба батальона в штаб полка. Страшно, конечно, одному. Идёшь скорым шагом, по сторонам косишься, палец на спусковом крючке автомата. Иногда даже бегом бежишь туда и обратно. Очень хочется повидать Надю, а как? Надя уже была беременна. Шапиро, прежний командир медсанбата, нас как-то увидел, мы вдвоём стояли.
— Ну, что, доволен? — спрашивает меня.
— Доволен, конечно, — отвечаю ему.
— Это то, чего я боялся. Лучшая операционная сестра уедет из моего медсанбата, именно моего, ибо я тут с самого начала был.
— Яков Аврумович, вы, как всегда, правы, — говорит ему Шаповаленко. — У нас нынче в медсанбате катастрофически не хватает опытных медсестёр, особенно хирургических. Пришлют девчушек, а те крови боятся, укол раненому не умеют сотворить…
А Яков Аврумович говорит ему и нам с Надей, стоящим рядом:
— Эта пара, дорогой коллега, будет всегда вместе, если останутся живы. Взгляните в их влюблённые глаза. А рожать надо. Таков ход жизни, не нами придуманный.
…Проходит месяц. Вдруг — вызов в штаб дивизии. Еле добрался, еле нашёл штаб. Разыскал начальника штаба, Виталия Александровича Чепрасова. Он меня помнит, ещё когда мы блокаду Ленинграда прорывали. Повёл меня к прокурору дивизии. Тот достаёт пакет, читает, и у меня постепенно начинает идти кругом голова. В общем, смысл такой: по решению коллегии адвокатов 1-го Украинского фронта я осуждён неправильно. Вернули мне звание старшины, выплатили разницу в зарплате. А главное, отдали комсомольский билет.
— Ну, вот, — говорит Чепрасов, — поздравляю. Поскольку ты реабилитирован, принимай снова свою должность помощника по АХЧ штаба дивизии. Лучше тебя нету. Мы тут уже двоих попробовали, не годятся. Сегодня приказ подготовлю, а завтра к нам перебирайся.
И тут я упёрся рогами.
— Не пойду. Не приму дела.
— Как так? Ты что городишь, старшина? Неподчинение приказу на фронте? Не на передовую ж посылаю.
— Ваше право. Гоните назад в штрафную роту. Вы можете и казнить, и миловать. Не пойду, и всё.
Сам потом думал: как это я так осмелел? Что это со мной случилось? Осмелел потому, что смерти каждый день в глаза глядел. Да, начштаба меня мог в бараний рог согнуть. Не согнул, и приказ не вышел. Другой приказ подполковник Чепрасов подписал — назначить меня начальником финансовой части 126-го полка. Должность майора. А почему так выходило? Да потому, что у меня за плечами был лесотехнический техникум. Всему причиной — образование. Вот где собака зарыта. И ещё одна новость. Видели тот наш злополучный «ЗИС». Видели наши ребята его в авиационной части. Стали командиры думать, как забрать, а потом махнули рукой.