— Слеза скатывается у нас, — вздохнула Катя.
— Фильм «Доктор Живаго» привозили и показывали на узком кинопроекторе прямо здесь, в гостиной, — сказал Евгений Борисович. — Там многое не так и не то. Роман я включил в Собрание сочинений папочки. В нём двадцать пять стихотворений. Кое-что из них уже удалось напечатать. Пусть отдельно от романа, пусть по одному, по два. Так я хочу. Цель такая. Стараюсь. Стихи эти я вам дам почитать здесь. Несколько стихотворений взяли в «Вопросы литературы», в труды Тартуского университета. В Грузию послал. В Германии, в ФРГ, вышла книжечка прозы. Вышла в связи с новым вступлением в книжную конвенцию.
Недавно, разбирая наследство папочки, я нашёл папку. Аккуратно всё сложено. Переводы Юлиуша Словацкого. Я послал в Варшаву. Они сразу издали, в этом году. Вот жаль, неделю назад бы пришли, я бы вам подарил. Там моё предисловие.
Что я делаю? Как живём? Я кандидат математических наук, читаю курс автоматики в энергетическом институте. Двадцать часов в неделю. Очень занят. Квартиру долго меняли. Теперь вот большая, и нас много. Папочка имел квартиру в Лаврушинском переулке, две комнаты. Одна на одном этаже, другая внизу. Но последние годы папа жил на даче, в Переделкине, в город приезжал лишь по делам.
Переживал ли тогда? Понимаете, что я имею в виду? Его Нобелевскую премию. Не очень. Расстроился больше, когда уволили с работы его приятельницу Ольгу Всеволодовну.
Был прост к людям. Не замыкался.
Рукописи мы передали в ИМЛИ, в рукописный отдел Библиотеки имени Ленина, часть осталась у моего брата Лёни и у меня. Есть двести пятьдесят фотографий. Все они пересняты. Вот дубли, ими играет Лиза. Выберите себе, что вам по душе. Берите, берите, не стесняйтесь.
Я взял четыре снимка. Особенно мне нравится фотография, где Борис Леонидович копает огород перед своей дачей. Он в сапогах, белой рубашке.
— Кланяйтесь вашей земле древней. У вас есть знаменитая «Калевала». Папочка читал её. Возможно, хотел переводить. Прежде, чем попрощаемся, две просьбы. Первая — не очень-то рассказывайте о наших разговорах. Вторая — нельзя ли от вашего Союза писателей, от библиотеки, даже от группы читателей получить письмо, в котором была бы просьба об издании восьмитомника Бориса Леонидовича? Попытайтесь. Будем ждать.
Но не дождался Евгений Борисович от меня письма. Никто у нас не захотел поддержать эту затею. А некоторые товарищи даже открыто сказали, что лучше бы я занимался прямым своим делом — снимал бы фильмы о ветеранах войны, а не выступал ходатаем поэта с сомнительной репутацией.
Писатель Леонид Леонов
Где-то в середине февраля 1962 года стало известно в журналистских кругах, что наше карельское Беломорье думает выдвинуть кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР Леонида Максимовича Леонова. Через неделю эту гипотезу подтвердила газета, а ещё через неделю появилась в той же «Ленинской правде» большая статья о Леонове. Подписал статью некий Николай Стор.
— Приедет Леонов на встречу с избирателями, как думаешь? — спрашивали мы друг у друга. Слухи просачивались, что не приедет. Не приедет — так не приедет. А жаль.
О приезде Леонова мне сообщили дня за два, за три.
…Был морозный солнечный полдень. На вокзале собрались встречающие: правительство, работники обкома, писатели, репортёры.
Началось всё как-то не так. Ждали Леонова у пятого вагона, а он подошёл откуда-то справа и сказал, что ехал в седьмом. Ему представили собравшихся. Представлял Антти Тимонен, председатель Союза писателей Карелии.
Пошли. Внизу остановились у правительственной машины, и тут я заметил, что мой кинооператор Иван Траленко снимает не Леонова, а ярко одетого человека с восточным лицом. Позже мы познакомились, это был секретарь Леонова Николай Стор.
Я понял, что горим. Кинорепортажа о приезде знаменитого писателя может не быть. Тогда я подошёл и попросил у Ивана Ильича Сенькина минуту для прессы. Тот нахмурился.
— Поговорите, поулыбайтесь, — сказал я Леонову и Тимонену.
— А, кино, важнейшее искусство, — сказал Леонов. — Съёмка немая? Звук не записываете? Ну, тогда проще. Давайте, как статисты в театре: «Что будем говорить, ах, что будем говорить, что будем говорить, когда нечего говорить…»
Он дружески обнимал Тимонена, улыбался, затем якобы беседовал о чём-то очень важном, серьёзном. Траленко снял полную кассету. Тимонен сообщил мне, что на завод и в театр Леонов не поедет, да я и сам слышал, как он отказывался, а в шесть вечера поговорит с писателями.