Двинулись мы пешим ходом, раненых своих ведём да несём. Остановил Сахаров машину порожнюю, приказал шофёру взять девушек наших раненых. Валю Варфоломееву я сама бережно усадила, краюшку хлебца дала. Та шепчет мне: «Клавушка, подружка милая, ты ведь тоже осколком задета». Я стала ногой на колесо, постояла секундочку и назад — нет, негоже мне чужое место занимать, командира бросать, я ведь идти-то могу пока.
Сахаров подбежал ко мне.
— Мигом в кузов. Приказываю! У тебя кровь сквозь повязку проступила.
— Ничего. Я обучена бабушкой кровь заговаривать.
— В кузов мигом! Давай подсоблю!
— Тем должно ехать, кто ходить не в силах. Ноги мои целы, могу топать. А рана на голове заживёт.
— Ну, пеняй на себя, коза деревенская. Они-то быстро докатят на полуторке. А вот мы…
И вздохнул тяжко-тяжко. Пошёл, на нас не глянув. Потопали и мы за ним. Сначала как бы строем, а потом уж кто как.
Обгоняют нас девушки на машине, пилотками машут. Поехали и попали они прямо в лапы к немцам. Двадцать две красавицы! Милые, нецелованные. Половина — подружки мои, землячки петрозаводские. Всех убили, всех замучили. Одна только девушка чудом выбралась, вся в ранах. Она-то и написала нам горькое-прегорькое письмецо. Поведала, как немчура подлая над ними измывалась, какую смерть страшную приняли наши боевые подружки.
И мы тоже попали в окружение. Идём лесом. К дороге сунемся — немцы катят на машинах да на мотоциклах. Еды у нас нет, воды нет. Жара нечеловеческая. У нас такого тепла не бывает. Пить хочется. Хуже всего, когда пить охота. Глаза закрою — вижу нашу незамутнённую речечку Неглинку. Будто я стою на отмытых камушках и ведёрком воду черпаю, там, где всегда мы воду брали.
Солнце печёт — спасу нет. Ноги стёрты. В Балашове выдали нам форму красноармейскую: гимнастёрки, брюки галифе, портянки, а к ним — здоровенные американские ботинки. Дак мы их носили через плечо. Босиком шли. Лейтенант Сахаров хорошо карту понимал. Компас на карту положит, повернётся, рукой укажет, головой кивнёт, дескать, правильное направление взяли, верно идём.
Помираем без воды. Сахаров заговариваться стал. Он нам не сказал, что у него старая контузия имелась, потому его и в прожекторный полк списали. Голову закидывает, воздух глотает, пить хочет, а не говорит, не жалуется.
Клава Чуприкова, боевая, смелая, говорит мне тихо:
— Давай, тёзка, в разведку сходим спозаранья. Все будут спать, а мы сходим. Ручей или озерко найдём какое. Лейтенант-то наш совсем плох. Вдруг обезножит — что делать будем, кто нас поведёт?
Взяли фляжки, котелки и, чуть стало светать, пошли. Мы ведь как пробирались к своим? Шли ночью, а днём в чащу забьёмся, караул выставим и дремлем. И нашли мы таки ручей! Там и немцев живых первый раз увидела. На опушке леса машины стояли. Кухня на колёсах. Так повар кухню растапливал. Далеко, правда, от нас стояли.
Чуприкова разозлилась, ругнулась крепенько: жаль, говорит, что винтовки у нас нету. Не выдали нам в Балашове. У Сахарова только наган. Одно оружие на всю нашу женскую компанию.
Принесли мы водицу. Первым делом лейтенанта нашего напоили. Выпил он полную фляжку и будто проснулся.
— Держись, девчаточки, доведу вас до нашего острова Сарпинского. Честное командирское, доведу.
Идём мы, идём. Еле живые. Неделю не евши. Стрельба послышалась вдалеке, а потом будто начала приближаться. Сахаров даёт команду:
— Закопать всем комсомольские билеты! Вон у той сгоревшей сосны.
Стали мы билеты, фотокарточки, разные справки закапывать. Закапываем и плачем. Схоронила и я. Отошла, постояла. А когда все пошли, я назад прянула, будто по делам в кусты, и вырыла комсомольский билет. Решила — с ним помирать буду.
Девять дней были мы в окружении. Вывел нас лейтенант Сахаров. Век его не забуду.
Пришли к своим, сил никаких нету, ноги от голода опухли, встать не можем. Приехали за нами, забрали на остров Сарпинский, откормили: галушки на обед, галушки на ужин. Шинельки, сапоги дали, стали обучать прожекторному делу. А дело хитроумное оказалось. Сначала надо засечь звук самолёта, затем передать на станцию направление, скорость. После этого уж включается автоматом прожектор и ведёт лучом самолёт. Начинают бить зенитки. Мимо, мимо и вдруг — попали! Радуемся, как малые дети.