Сбить самолёт — дело, конечно, сложное. Это я так, скороговоркой выпалила, а могу всё в точности рассказать, всё помню. Ну да рассказ долгий будет. Чтоб сбить самолёт, знания нужны большие, быстрый ум, точный расчёт, и чтоб все — и слухачи, и связисты, и артиллеристы, и мы, прожектористы, — работали слаженно, как пальцы на руке. Мы ведь все находились в разных местах. Нельзя всем вместе, кучею. А то одной бомбой всех накроет. И ещё: не спешить и не теряться.
Сбивал наш полк самолёты и днём, и ночью, а их ещё больше летело на Сталинград. Про те бои много написано, лучше не скажешь. Тяжко нам было рыть землянки, но тяжелее всего — закапывать в землю машину с прожектором. Надрывались девушки, а за трое суток машину укрыть от бомб — такой приказ был — успевали всё же.
Ночью дежурство, днём землю копаем. Бомбят нас, да мы уже привычные. Волга рядом, а помыться нельзя — нет времени. Вши нас заели. Худые мы стали, чёрные, стриженые. Зато воевали хорошо, наш 43-й прожекторный полк за Сталинград орден Красного Знамени получил. Шутка сказать — весь полк из девушек. Мы почти всех мужиков в полку заменили. Ну, командиры, те, конечно, мужчины. Командиром нашего отделения был сержант Прилипко. Вначале пытался прилипать к нам, да по морде получил. Сразу получил. Обязательно. Как же по-иному? Дак, думаете, утихомирился? Как же. Мы его стыдили — идёт война народная, священная война, а ты что надумал, кобель весенний? Не унимался ухажёр. Мы командиру батальона пожаловались. Тот дал сержанту взбучку, да, видимо, не шибко. Мы просили убрать его, а нам ответили — некем заменить.
Вот был бы наш товарищ Сахаров, он бы вступился по-настоящему. То был сокол, а этот — слизняк с рожками. Но Сахарова повалили в госпиталь, а потом куда-то перевели. Он всё, сердешный, рвался в пехоту.
…Один раз мы немецкий самолёт пропустили. Началось дознание. Прилипко всё на нас свалил. А мы перед этим целую неделю не спали. Ну и задремали.
В Саратове мы авиационный завод охраняли. Большой важности объект, сами понимаете. Мы там стояли долго, несколько месяцев. Немцы то и дело налетали. Одни бомбят завод, другие на наши позиции бомбы бросают. Рвутся бомбы рядом, а боевое дежурство оставить не моги. Прожектор должен светить, вести лучом бомбардировщик. Иначе как стрелять нашим зенитчикам, как вцелить в немца?
Я вначале слухачом была на звукоулавливателе. Есть такая установка у нас. Звукоулавливатель и зенитный прожектор соединялись синхронно.
Тут, у прожектора, страшнее, конечно, зато интереснее: видишь всю картину боя в ночных небесах. Видишь первой, как немец повалился, кувыркнулся. Ну да не всегда попадали. Перелёт, недолёт. Рвутся рядом снаряды наших зенитчиков, а они ползут, ползут, как жуки навозные.
«Ну, попадите уж, черти!» — кричу я, будто зенитчики рядом, будто слышат меня.
Налетали поздней ночью, налетали стаями. Однажды около сотни самолётов появилось над Саратовом. Шли волнами. Одна волна за другой. Страшно сделалось. Не передать словами. Большинство бомбовозов на авиазавод шло, но и нам досталось. Никогда не забуду свист бомбы. Всегда казалось — к тебе летит, именно к тебе. Но упала рядом. Земля ходуном ходит. А я только голову пригну: чему быть, тому не миновать.
Прилипко мигом в окоп вскочил, сел на дно и носа не кажет.
Я кричу ему:
— Автомат у лампы выбило!
— Подавай рукой! — отвечает.
— Одной нет мочи. Подсобите, товарищ сержант!
Не подсобил. Не вылез из окопа. А мы те окопы вырыли для себя. Не помогал, не защищал. Жил, как суслик. Любил поесть и поспать. Храпит ночью в землянке, а мы на морозе мёрзнем, боевое дежурство несём. И всё ему с рук сходило. Перед начальством всегда на полусогнутых. Как только самолёт собьём, так он сразу: «Я, я! Моё отделение! Мои люди задействованы!» Таким макаром, за «яканье», и орден Красной Звезды получил…
Вперёд на Запад! Был тогда такой клич. Катит немца, как недогоревшую головню, наша Красная Армия. Песню поём. Все её тогда пели на фронте: «Белоруссия родная, Украина золотая. Наше счастье молодое мы стальными штыками оградим». И защитили, и освободили. Душа радуется. Мы уже умелые прожектористы. Опыту набрались выше головы.
Отогрелись наши девушки, повеселели, в тело вошли. Прилипко то и дело командует: