Но вот уже и рассветать стало. Бредут назад, в тыл, раненые, покалеченные. Нас увидели, стали до земли кланяться. Спасибо, говорят, сестрички, за прожектора, без ваших огненных лучей ничего бы не вышло. Ослепили вы немца, напугали до смерти. И колючку немецкую мы справно резали, и на минных полях не подорвались.
За ту страшную ночь получила я медаль «За отвагу». В названии всё сказано. Берегу я медаль эту пуще ока. Дороже мне она любого ордена. Был ещё у меня взят небольшой кусок толстого зеркала с разбитого в ту ночь нашего прожектора. Взяла на память о штурме Берлина. Долго хранила, да вот беда: дети, когда были малые, нашли его у меня в шкатулке и потеряли. Зайчики пускали во дворе и потеряли. Вот уж жалко мне того зеркальца…
Тогда же нашему 43-му прожекторному полку дали орден Александра Невского. Радовались мы, конечно. По сто грамм наливали всем.
…Первая из нашей семьи я домой прибыла. Добралась я на попутке в Шелтозеро. На мне гимнастёрочка, юбка, сапожки, беретик со звёздочкой. Всё новое. А на погонах — лычка ефрейторская, жёлтенькая, золотистая. Медали на груди блестят. Подхожу к родительскому дому. Мама милая моя в огородике что-то делает. Увидела меня, глянула из-под ладони и в избу поспешила. Я кричу ей:
— Мамушка! Это дочка твоя с войны возвернулась!
А она убегает. В избе тоже не сразу признала. Четыре года не виделись! Решила мама, что из военкомата пришли, похоронку на меня принесли.
Первой я припала к мамушке на грудь. А на фронте было ещё три моих брата. Один так и пропал, сгинул без вести. Где погиб, какую смерть принял — неведомо.
Повинилась я тогда за то своё прощальное письмо, да мама всё простила. Слёз-то она много пролила, когда весточку мою горькую получила из Кюстрина…
Писем стала бояться мамушка. А пуще того — людей в казённой военной одежде, военкоматовских начальников с портфелями, в которых документы печальные.
Стали жить-поживать. Поехала я в Петрозаводск, нашла работу. Последние годочки трудилась на швейной фабрике «Онежские зори».
Оттуда и на пенсию меня проводили. А сейчас что — болею, внуков тешу, когда приводят, да прошлое им рассказываю. Теперь вот в школы стали приглашать, там рассказываю, хорошо слушают, спасибо им. На май, на Победный день, я вся встрепенулась, помолодела — люди ко мне, фронтовичке, лицом повернулись. Я столько добрых слов услыхала, сколько за всю свою долгую жизнь не слыхивала…
Лежим, братцы, лежим…
Уютная квартира у старого полковника. Широкий письменный стол, лампа с зелёным казённым абажуром. Это дом пограничников, тот, что недалеко от бани на улице Красной.
Полковник повествовал мне о «друзьях-товарищах, о боях-пожарищах» — обычный рассказ старого солдата. Тут же с нами сидел внук полковника. Он то и дело менял позы. То слушал деда, подперев голову и приоткрыв рот, то вертел шеей, видимо, потому, что уже слышал некоторые эпизоды раньше. Два раза внучек перебивал деда:
— Расскажи: «Лежим, братцы, лежим…»
— Это к нашему разговору не имеет касательства, — урезонивал его дед.
Когда я уже стал прятать в портфель записную книжку, внук снова дёрнул деда за рукав:
— Расскажи: «Лежим, братцы, лежим…»
— А что это за случай? На войне было? — спросил я.
— На войне-то на войне, да так, смешная история. Ничего стоящего.
— Ну, поведайте, авось и мне будет интересно. Внуку-то нравится.
— Стоял май 1944 года. Все мы чувствовали, что на нашем Карельском фронте скоро начнётся. Наращивались тылы, активизировалась наша разведка. Бойцы повеселели, командиры потирали руки.
Служил у нас в роте повар. Сначала хлеборезом служил, потом поварёнком, а уж потом стал полноценным поваром. И надо сказать, старательный оказался парень. Сначала не очень у него получалось, но умение и труд, как известно, всё перетрут. Однако имелся у него существенный недостаток — трусоват. Начнётся вражеский артобстрел — забьётся в угол землянки, и не выманить. Самолёт немецкий летит, ну, видно же, «рама», разведчик, она никогда не стреляет и не бомбит, а наш повар уже бежит под каким-нибудь предлогом к взводному, дабы там пересидеть. У взводного-то блиндаж настоящий, в три наката.
Завидовал тем, у кого награды. У многих медали поблескивают, а у него ничего. Комбат пообещал как-то сгоряча, что походатайствует о нагрудном знаке с надписью «Отличный повар». Так он отказался: мол, как я с таким значком в свою деревню вернусь, видная девушка за меня не пойдёт.