Ехал я к ним через Ленинград, купил там авоську апельсинов, положил их на стол, а они, не ведая, что это за чудо такое, стали грызть апельсины, кривиться и плевать.
Ульяна рассказала мне, как лечила травами и настоями Николая, как он «вылюднел», поправился, как стал сапожничать, как они искали и не нашли партизан в своём голом, безлесном крае.
Затем Ульяна Фёдоровна повела меня к тем, кто вернулся с войны, кто был призван вместе с Николаем в один полк, в одну роту, даже в один взвод.
Первым делом пошли к Ивану Сергеевичу Ярышу, он заведовал животноводческой фермой в колхозе. Вот у него дом как дом, кирпичный, четырёхкомнатный. Ещё, правда, не всё доделано, и хозяина мы застали с ножовкой в руке среди груды досок. Ярыш тоже бежал из немецкого плена вместе с Николаем, вместе прятались от полицаев, хоронились в погребах, в ямах, вместе пошли на призывной пункт, вместе проходили проверку весной 1944 года.
Потом завернули к плотнику Григорию Никифоровичу Колеснику, с ним Ригачин служил в одном разведвзводе, с ним оказался рядом в том смертельном бою, когда на центральной площади Крайцбурга полку не давал подняться немецкий пулемёт, строчивший из подвальных окон старого бюргерского дома, и на который упал своим сердцем Николай Иванович Ригачин. Колесников минута за минутой рассказал мне о ходе боя, о последних словах Ригачина.
Вернулся я в Петрозаводск, и тут вторая удача — пришло толстое письмо из Риги от командира полка Ерёмина.
«Крайцбург я решил брать сходу, ворваться в него „на пятках“ врага. После артподготовки пошли на штурм. Ворвались в город: вокруг убитые немцы, покорёженная техника. В ходе боя в центре города мы были остановлены сильным пулемётным огнем, который немцы вели из подвала углового двухэтажного дома.
Когда я выбежал к старинным воротам у площади, то увидел вдалеке трёх солдат, прижавшихся к стене дома. Чёрные подвальные окна были хорошо видны в бинокль. Вдруг один из солдат бросился к амбразуре, упал на неё. Пулемёт замолк. Полк продолжал наступать.
Бой за город шёл целый день, проходил он в бешеном темпе и был очень суров. Но я как командир полка всё своё внимание сосредоточил на том, чтобы мои батальоны, мои бойцы двигались вперёд и только вперёд. Позже мне назвали фамилию бойца — Ригачин. Я её запомнил, фамилия нечастая, крестьянская, видимо, от слова „рига“. Может, прапрадед Николая в риге родился.
После взятия Крайцбурга мы составили реляцию, представление на Ригачина передали вверх по команде. Были у нас сомнения, ведь Ригачин побывал в плену. Но нами, к счастью, командовали умные начальники: командир 32-го корпуса Родимцев, командующий 5-й армией Жадов.
Через месяц вышел указ — Ригачину посмертно присвоили звание Героя Советского Союза».
Я стал переписываться с Ерёминым. Может ли быть дружба по письмам? Может! Я чувствовал, что с каждым письмом Владимир Андрианович Ерёмин становился мне всё ближе, роднее. Так длилось несколько лет.
Когда журнал «Север» напечатал мою повесть о Ригачине, командир полка послал мне телеграмму: «За память о Ригачине, за память о его товарищах, за труд, который вы вложили в эту повесть, от меня и от моих однополчан большое вам солдатское спасибо».
Однако я отвлёкся, вернёмся к сути моего рассказа. Через пару дней после возвращения из Злынки я пошёл к Антти Николаевичу Тимонену, председателю нашего Союза писателей. Отчитался о творческой командировке, рассказал об Ульяне, о Фросе, о Танечке, живо описал их столетнюю хижину, завалившуюся набок.
Тимонен, который вначале радовался моим словам, вдруг уловив, куда я клоню, стал растерянно моргать глазами. Невзирая на его моргание, я достал из портфеля два листа — составленный мной проект письма председателя Союза писателей Карелии, то бишь его, Тимонена, к председателю Союза писателей Украины с просьбой посодействовать в строительстве дома семье Героя Советского Союза Ригачина Н. И.