После меня забросили в тринадцатую Волховскую бригаду.
Как-то подсчитал, и получилось, что с партизанами я провёл почти два года. Сколько же километров плёнки я снял за это время? Мои кинокадры вошли в фильмы «Мстители», «В тылу врага», «Народные мстители». Я встречал свои кадры в американских, в английских фильмах.
Трудности были с пересылкой плёнки, с её хранением, ведь кассеты я носил всегда с собой в вещмешке. Боялся оставить, боялся, что пуля, осколок в них попадёт. Однажды таки случилась беда: пуля пробила кассету, но хорошо, что с неотснятой плёнкой. В вещмешок попала. Не было бы кассеты — вошла бы пуля мне в спину.
Мне был выделен помощник, лётчик Петя. Его немцы сбили. Сбили на высоте тридцать метров. Как выпрыгнул, как парашют его спас — сам он не понимал. Немцы его две недели ловили, и, наконец, он к нам вышел еле живой. Назначили его охранять меня.
Немецкие каратели гоняли нас крепко. Однажды два дня гоняли по лесу, гоняли с овчарками, загнали в болото. Это случилось в бригаде Лучина.
Второй раз еле ушли под Витебском, снимал я тогда в бригаде Фёдора Ивановича Сазонова. Плёнку отснятую раздали самым лучшим партизанам. Заперли нас немцы в треугольнике. Окружают, кричат: «Сдавайся!» Я в передних рядах — автомат на шее, камера «каэска» в руке. Хорошая камера, простая, выносливая, крепкая. Добротная русская камера.
Петя меня огнём трофейного пулемёта МГ-34 прикрывает, а я бой снимаю. Две-три атаки в день. Как они хотели нас добить! Чёрта с два, накося, выкуси! Иногда «каэску» в вещмешок положу — и за автомат. Стрелял я неплохо, глаза у кинооператора должны быть зоркие. Однажды пришлось стать командиром, по званию я капитан, вот и выводил отделение к своим. До сих пор во рту сухо становится, как вспомню те бои. Как выжили? Как хотелось выжить…
Меня тогда к ордену Красного Знамени представили. Дали Красную Звезду, всем кинооператорам давали «Звёздочку». Мне её сам товарищ Калинин в Кремле вручал в грозном сорок втором году.
Вывезли меня из леса самолётом, тощего, контуженого. Подлечился, откормился, получаю приказ — отныне я оператор Центральной студии кинохроники. Снимаю освобождение Пскова, Риги. Всё хорошо, режиссёры в Москве моими кадрами довольны.
В самом начале 1945 года вызывают в столицу, получаю направление на первый Белорусский фронт к Жукову. Снимаю взятие Варшавы, Познани. Снимаю Жукова, Чуйкова, Берзарина. Снимаю, как славяне наши вышли к Одеру.
В киногруппе нашего фронта было на тот час двенадцать операторов. Конечно, среди нас выделялся Роман Кармен. Но о нём особый, отдельный разговор, тут одной фразой не отделаешься.
Где-то так в начале марта собирают всех фронтовых кинооператоров, всех, кто смог добраться в Москву. Ставят нам задачу — снимать битву за Берлин. Руководителем назначен замечательный человек, толковый кинорежиссёр Юлий Райзман. Каждому оператору даётся отдельное конкретное задание, кому авиация, кому танковые войска, кому бог войны — артиллерия. Меня прикомандировывают лично к Жукову. Велено киноплёнки не жалеть, снимать маршала днём и ночью. Но Жуков сниматься не любил.
Приходилось действовать исподтишка, подглядывать, снимать телевиком издалека. Нагоняй частенько получал от его адъютантов, а бывало, и от самого ругательные слова слышал, а я ведь офицер, капитан по званию, а за что нагоняй? За то, что я его увековечил. За то, что сейчас эти кинокадры — Жуков на КП, Жуков у карты, Жуков и генералы — подлинно золотые, их на запад уже продали и будут ещё продавать. И наши режиссёры берут, кому не лень, берут готовенькое с полок. Правда, слово «спасибо» сказать в титрах забывают. Вот и получается «Слова и музыка народные». Кто снимал, как, где, история, увы, умалчивает. Нет, оговорился, не история, а молодая самоуверенная наша поросль, наши наследники замалчивают!
Один сопляк мне говорит: «Мавр сделал своё дело, Мавр должен уйти». Второй сказал: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». Гадко слышать такое. Гляжу телевизор — вот кадры Володи Сущинского, Сени Стояновского, Миши Глидера, Славы Микоши, вот уверенная рука и зоркий глаз Ромы Кармена, вот мои кадры.
Так и хочется крикнуть режиссёрам, монтажёрам, редакторам: «Ребята, не забывайте нас! Безымянных съёмок не бывает!»
…Ну так вот, битва за Берлин. Не битва, а побоище. Снимаю уличные бои. Радуюсь, как бьют прямой наводкой штурмовые орудия, этакие чудовища на гусеничном ходу. Страшно. Жутко. Дым. Пыль. В голове одна только мысль — неужто подстрелят, неужто найдёт меня всё-таки пуля-дура в самом конце войны?