— Конечно, детские книги принесли ему всемирную славу, — рассказывала Клара Израйлевна, пригласив нас широким жестом сесть на кровать Корнея Ивановича, стоявшую тут же, в кабинете, подле письменного стола. — Его книги несли, несут свет и добро. Дети его поколения, а это дети довоенных лет, были лучше, чище. Корней Иванович называл себя сказочником. Вот что он писал. Да послушайте, ребята. Книги потом посмотрите. Все посмотрите, все я вам покажу, уж очень вы мне пришлись по душе. Слушайте умные слова Чуковского: «Цель сказочников… заключается в том, чтобы какою угодно ценою воспитывать в ребёнке человечность — эту дивную способность человека волноваться чужими несчастиями, радоваться радостям другого. Переживать чужую судьбу, как свою…».
Корней Иванович впадал в досаду, когда о нём говорили только как о детском писателе. «Доктор Айболит», «Мойдодыр», «Тараканище», «Муха-цокотуха» — это он писал для своих сынишек, для дочечки. Потом сказки выпорхнули и пошли гулять по белу свету.
Корней Иванович порой негодовал, злился, почему не замечают его главных работ, а это работы о Некрасове, Чехове, Уитмене, Шевченко. Он очень крупный знаток Некрасова.
— Каким он был человеком? Каким он был здесь, в этом доме? — спросил я.
— Разным. Весёлым и злым. Ходячая энциклопедия. Работал, как вол, даже в последние преклонные годы. Вставал в шесть утра. Писал. В десять — душ, а затем завтрак. Я приезжала из города к десяти. После завтрака отдыхал. Вешал вон туда, на дверь, табличку «Сплю». Вообще-то он страдал бессонницей. Любил гречневую кашу. Не любил, когда ему звонили по телефону. Газет не читал, радио и телевизора в доме не было. Ничего не хотел знать, что там за Переделкиным происходит.
— Что, совсем-совсем не читал газет? — перебил её Саша.
— Не читал. Принципиально. Не притрагивался, — ответила Клара, внимательно поглядев на Каца. — Продолжим нашу экскурсию. Характер у Корнея Ивановича был несносный. Капризуля. Иногда милый, а иногда всё ему не так. Те, кто служил у него в секретарях, больше трёх месяцев не выдерживали. Я ведь пришла к нему так, на лето. Перебиться мне надо было. Закончила ВГИК, работы не было. Решила: наймусь к дедушке на лето, а затем друзья мне обещали подыскать что-то по специальности. А задержалась на всю оставшуюся жизнь…
Четырнадцать раз он в меня швырял подносом и подушкой, четырнадцать раз — я в него. Так и поладили. Позже подружились, да так, что он дня не мог без меня прожить. «Где Клара? Когда закончится, наконец, отпуск у моей Клариссы?» Разумеется, он был гениальным человеком. Мне выпала весёлая карта, у меня счастливая судьба — я столько и стольких тут повидала, столько знаю, столько слышала…
После смерти Корнея Ивановича мы с Лидией Корнеевной содержим, как можем, этот дом. Просим, умоляем Литфонд сделать его квартирой-музеем, но наталкиваемся на суконные души и медные лбы. Разумеется, это дом-музей! Сюда идут и стар и млад. Мы всем рады.
Кто это за стеклом, в книжном шкафу? Чья фотография? Кто этот мужик со шкиперской бородкой? Не узнаёте? Александр Исаич Солженицын. Он жил у нас. Пойдёмте вниз. Только никому, парни! Поняли? Никому. Ни гу-гу.
Внизу, в комнате у стены стояла кровать не кровать, а некое широкое, плоское ложе, застеленное простецким одеялом.
— Доски на козлах, — сказал Саша.
— Верно, на козлах, — кивнула головой Клара. — Сам козлы сделал, сам доски напилил. Можете полежать, разрешаю. Жестковато? Лежанка, так называл Корней Иванович это сооружение. Лежанка Солженицына. Можете полежать, парни. Полежали, удостоверились? Твёрдо, правда? Ещё бы. Привычка к лагерным нарам. Эту комнату ему отвёл наш дедушка Корнеюшка.
Солженицын вставал рано. Грел чай. Кружка кипятка и кусок хлеба. Жил на рубль в день. Помощи от нас не принимал. Уж только если насильно я что-то на тарелку положу. Даже заварку чайную не брал. Завтракать, обедать предпочитал один. Великий молчун. Что делал, что писал, что думал, куда ездил — никогда не говорил. Со мной вообще мало общался. Иногда подолгу вели беседу в кабинете Корнея Ивановича.
Сражённые всем увиденным, мы с Александром Соломоновичем молчали. Во мне всё как-то смешалось. Тут и чувство боязни, и интерес, и благодарность, что мне доверили такую тайну. Боязнь всё-таки была на первом месте: ну зачем ты нам показываешь? Вот если бы я был один, тогда ещё куда ни шло, а ведь тут, рядом, почти незнакомый Кац. А вдруг он… Возможно, Кац думал так же обо мне.
Следует сказать, что Солженицына тогда в стране повсеместно считали врагом номер один. Предатель, изменник, отщепенец, кулацко-помещичья рожа, прихвостень мировой буржуазии, хулитель Советского Союза. В общем, вешали всех собак, каких только можно. А кончилось тем, что его посадили в самолёт и отправили на Запад.