Видя, как мы поражены её рассказом и показом, Клара Израйлевна юркнула в соседнюю комнату и принесла старые мужские туфли.
— Это его. Поглядите, страшные, изношенные, каблуки стёрты. Подержите. Не каждый день держишь в руках башмаки Нобелевского лауреата.
Медленно, нехотя мы вернулись наверх. Клара открыла примитивный шкаф-сейф. Достала часы Корнея Ивановича, ручки, которыми он писал. Достала рукопись «Чукоккалы», подала мне. Саша гладил остановившиеся часы, а я листал живописные страницы самодельного альбома с автографами и рисунками знаменитых людей.
Потом спустились в кухню, пили чай. Клара говорила, говорила… Я глянул на часы и обмер. Батюшки! Начало двенадцатого. Скорее на электричку! Сердечно обнялись с Кларой, поклонились и побежали.
— В долгу я у вас, Анатолий. Век не забуду этот вечер, — приговаривал Саша. И вдруг встал как вкопанный.
— Фотоаппарат! Я забыл фотоаппарат! Повесил на вешалку, когда одевались.
При слове «вешалка» я хлопнул себя по голове. На вешалке я забыл свою шляпу. Побежали назад.
И вот тут произошло страшное. Мы позвонили. Дверь долго не открывалась. Наконец Клара встала на пороге. Мы с Сашей переглянулись — кто начнёт. Молчим. И чтоб мне вдруг со смехом сказать, просто и незатейливо: «Кларочка Израйлевна, забыли, одурели от впечатлений. Вон там, на вешалке, наши фотокамера и шляпа». Так нет, я решил быть оригинальным и понёс какую-то околесицу, что-то вроде того:
— Понимаете, после вашего рассказа о Солженицыне…
— Мы хотели уехать, но обстоятельства заставили нас, — подхватил Кац.
Глянули на Клару и осеклись, и замолчали. Она подняла руки к груди, будто в молитве.
— Сейчас, сейчас я соберусь. Я поняла — с вещами на выход. Знаю, знаю. Машина ждёт. Одиннадцать часов. А я-то, я-то поверила вам, растаяла. Думала, вы свои, думала, вы люди, а вы… Прочь с крыльца. Не бойтесь, не убегу…
— Да нет же, нет! — закричал я. — Мы забыли фотоаппарат и шляпу.
— Понимаете, столько впечатлений. Да чёрт с ним, с этим аппаратом, — перебил меня Саша. — Я не хотел идти назад, так Анатолий меня обругал. Он шляпу забыл. У него голова мёрзнет.
— Входите, берите ваши чёртовы вещи, — еле слышно произнесла Клара Израйлевна. — И вон! Чтоб вашей ноги тут больше никогда не было, недоумки!
На следующий день, вечером, мы стояли на том же крыльце с букетом цветов и тортом.
— Заходите, черти, — сказала мрачная Клара. — Только ненадолго, я всю ночь не спала. Мы с Лидией Корнеевной давно у них под колпаком. Она меня дрючит за мой длинный язык. Но, как сказал классик, не могу молчать.
С тех пор я не один раз бывал у Клары Израйлевны Лозовской, заметьте, не у Корнея Ивановича, а у Клары, Клариссы. Её навещала Инна, моя жена. Иногда перезванивались, иногда писали письма друг другу. Клара всё обещала приехать. Я же обещал, что свезу её в Марциальные воды, в Кижи.
— И на Ивановские острова, — добавляла всегда Клара, и глаза её туманились.
Колыбельная для Рокуэлла Кента
В конце июля 1967 года позвонила из Москвы милая Вика Вотинова, опекавшая собкоров программы «Время». Вот запись разговора, сохранившаяся в моей «амбарной» книге:
— К вам, в Карелию, едет всемирно известный борец за мир, знаменитый художник и писатель Рокуэлл Кент. Снимите репортаж, возьмите интервью, в своём авторском тексте нажимайте на то, что этот американец — истинный друг Советского Союза. Подчеркните: у нас, в СССР, его ценят и любят больше, чем в родной Америке. В конце интервью ненавязчиво спросите, как он относится к присвоению ему недавно международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».
Разумеется, я знал, кто такой Рокуэлл Кент. Признаться, и тогда, да и сейчас я не был поклонником творчества этого художника. Его картины не трогали мою душу и сердце. Хмурые скалы, заснеженные пики гор, подкрашенная желтизной водная гладь и люди, неестественно застывшие, будто глиняные фигурки.
Иллюстрации к книгам более интересны, однако они какие-то плакатные, революционные. Впрочем, несколько графических работ, которые есть в альбоме на моей большой книжной полке, напоминают гравюры любимого мной Франса Мазереля. Ну и что значит моё мнение? От моих оценок Рокуэллу Кенту ни холодно ни жарко. И сегодня, в начале двадцать первого века, о нём, как мне кажется, почти забыли. Может, только у нас, в России?