«Оште има време» — любимая поговорка. «Ещё есть время». Куда спешить, другару, — вино на столе, море у ног, женщина рядом. Оште има време.
Ах, как пахнет эта медуница! Полячка Алина Вольф из журнала «Кобьета и жиче» («Женщина и жизнь») сказала, жмуря глаза на пахучий кустарник, что это тамариск, его садят для укрепления берегов.
Дом журналистов, длинный, трёхэтажный, повёрнут к морю, он похож на пчелиные соты. Журналисты в основном люди в возрасте. Просыпаясь рано, они рьяно машут руками с отвисшими мышцами — делают зарядку.
На небе ни облачка. Благодать! Воздух такой чистый и вкусный, что я не решаюсь дышать всей грудью, я всасываю его своим аллергическим носом, облупившимся и раздутым от вечного насморка. А море — шшу-шшу, аах-аах. Вздыхает. Вот это грудь, вот это вздох!
Минувшей ночью вдруг подступила такая печаль, такая тоска. Как там мой Алёшик, которому всего-то девять месяцев? Зачем я здесь? Что ищу в краю далёком? А порой я забываю сыночка, будто его нет и не было. Всё не верится, что есть человечек от тебя.
Днём народ валяется на тесном пляже «Дома на журналистите».
— Лежбище котиков на Командорских островах, — изрёк именитый поэт Михаил Дудин, который безрезультатно обучает меня настольному теннису.
Днём некоторые едут в Варну. Ездит и Дудин пристраивать свои стихи в местные газеты, дабы получить кой-какие левы к той жалкой сумме, к тем тридцати левам, на которые нам поменяли наши кровные рубли в Москве. После обеда — сон. Незаметно кончается день, и падает тёплый вечер. К ужину в ресторане Дома появляется нарядная публика. Это та же пёстрая, разноязыкая журналистская братия, щеголявшая днём в линялых шортах и стоптанных кедах. А нынче — мужчины в чёрном и белом, женщины в платьях с вырезом на груди.
После ужина «ночной живот» — ночная жизнь. У кого есть немножко в кошельке, идут в Золотые Пески. И всё же обходят стороной казино «Златни Пясыци», шикарный ресторан «Морско око». Однажды мы с Серёжей Штейнбергом, журналистом из «Комсомольца», и певицей из нашего ресторана, неравнодушной к Серёже, спустились в подземелье фешенебельного ночного бара «Астория». Певичка познакомила нас со своей коллегой по имени Сиси, высокой и плоской, как вобла. Сиси пела голосом Луи Армстронга, пела, как это ни странно, «Аве Мария», и ей бурно аплодировали немцы.
При нашем Доме работали два ночных бара. Один примыкал к ресторану, и там хозяйничала Вирджиния. В другом, тростниковом шалаше на берегу моря, жарил диковинную рыбу турок Аким-бей. «Сафрид на шкара» — ставрида на углях и бутылка запотевшего чешского пива! По праздникам Аким-бей надевал белую военную форму американского матроса с этакой белой мисочкой-панамкой на голове, кромка которой завёрнута, загнута вверх. К Аким-бею любил приходить уже подвыпивший пан Ромек.
— Ромеку рому! — кричал он ещё издалека.
Ромуальд Вишневский — журналист из Люблина. Мы с ним подружились, в нём была чрезмерная сердечность, ежесекундное стремление удружить, сделать тебе что-нибудь приятное.
Ромек быстро хмелел. Обнимая меня, он показывал сизый татуированный номер на руке и вспоминал, как его и маму немцы бросили в Освенцим.
— Понимаешь, они маме рот забили грязью. Грязь взяли с нашего аппельплаца, где мы стояли. В лагерь привезли повстанцев Варшавы. Тутай мама и запела «Еще Польска не згинела»…
Каждый раз Ромек плакал и посылал проклятья немцам, которые шли к морю купаться голыми. Дабы отвлечь его от горестных воспоминаний, я просил Ромека спеть полюбившуюся мне песню. Он тут же соглашался и заводил «Морское танго»:
В цивилизованном баре царствовала королева ночи — Вирджиния. Смуглая, с глазами как огонь, под глазами следы бурных, чувственных снов, следы эти с подпалиной, в тонких морщинках. Красно-чёрные губы, а посредине два ряда ровненьких белоснежных зубов. Вирджиния то в красном, то в синем, то в белом. Особенно хороша в красном. Чёрные непокорные волосы схвачены красной лентой.