— Вам понравилась моя Ирина? — спросил меня Володя, подсадив жену в автобус. — Она умница, она мой добрый ангел. Я её долго завоёвывал…
Позже мы узнали, что Владимир Лифшиц — известный поэт, а Ирина была близкой подругой Михаила Зощенко.
Ну почему мы не поинтересовались ими? Ну ладно Инна — инженер, а я-то, я-то ведь называюсь журналистом! Почему не расспросил, не разговорил, не записал? Ведь они могли столько рассказать! Досадно. До сих пор досадно. И тогда же я понял: люди нашей профессии никогда не должны терять любопытство, никогда не имеют право быть в отпуске, никогда не должны разлучаться с ручкой и блокнотом. Помните, как у Николая Заболоцкого:
Амфора
Я лежу на старом парусе, пахнущем рыбой, ветрами и морем. Прямо передо мной потрескивает небольшой костёр. Я чуть-чуть отодвигаюсь и медленно переворачиваюсь навзничь… О, как незнакома ты сейчас, звезда Полярная! Дома ты стоишь почти над головой, а здесь, на Балканах…
— По звёздам можно узнать многое…
— Расскажи, пожалуйста…
— Будем ужинать. Потом расскажу.
Старик расстилает белый плат, стиранный в море с утра, по углам он вышит красными русскими цветами. У горящего костра цветы кажутся чёрными.
— Бабушка Татьяна вышивала?
— Угадал, товарищ, — отвечает по-русски старик.
Море размеренно ухает за его спиной. Он сидит прямо, поджав под себя ноги. На нём толстая коричневая свитка из домотканого сукна. На ногах кожаные с загнутым носком чирики. Голова большая, не сплошь белая, а будто посыпанная мукой. Лицо, как потрескавшаяся земля в долгий зной. Чичо Васко зовут его все.
— Васил Николов я, а так уж повелось: годков тридцать чичо Васко зовут. Складно так и легче запоминать… На всём побережье от Ахтопола до Блатницы так зовут меня одного. Татьянка, когда я сватался к ней, стала учить меня вашей грамоте. «Учи, Васенька, иначе батюшка не отдаст меня за тебя, бедного рыбака», — говорила она.
— За здраве, — произносит привычный тост чичо Васко.
Шумит море, и совсем не слышно, как ударяют друг о друга наши глиняные кружки.
— Эта ракийка из каких слив? — спрашиваю я.
— Кюстендильская сливовица. Рыбаки всегда запивают ею жареную рыбу — сафрид.
Старик кладёт мне с жаровни в чернеющую миску жареную ставридку.
— Мы в Карелии иногда жарим в глине…
— Завтра запечём, я тоже люблю в глине…
Молчим, и я думаю о том, что вот за тысячи километров живёт болгарин, красивый, добрый, умный, сносно говорящий по-русски, и ему приносит свои щедрые дары Чёрное море, людям моего края — Онежское озеро, Водлозеро, Сямозеро.
Они чем-то похожи, дед Васил и дед Киприан из Сямозера. Только у чичо Васко вокруг глаз больше морщинок. Будто паутина, он говорит: это от солнечных зайчиков, играющих на волнах.
Море. Оно блестит, оно играет, оно бьёт. И по ночам на короткий миг сквозь длинные дедовы сны проносятся стаи летящих белорыбиц. И звенят эти стаи, будто жестяные, а летят так быстро, что нету мочи рассмотреть — а может, то морская рябь просто, да и всё. Пять лет живёт один Васил, и никто уже не видит теперь, как горько во сне он жмурит свои глаза.
— За здраве, — говорит Васил.
— За здраве, — говорю я, пригубливая свою кружку. Пальцы мои чувствуют косую полоску замазки на гладкой внешней стенке глиняной кружки.
Кто-то сильнее, чем надо, поставил её на белую скатерку, вот и треснула, да и давно это, видать, было — замазка стала, как камень…
…Да, это случилось давно, уже после женитьбы. Лачуга, своя и не своя, зато от неё до Созопола рукой подать. С артельщиками жил там Васил. Когда Татьяну привёз, товарищи себе другую сложили. Так вот, туда, ещё в старую лачугу, и приехал отец Татьяны, впервой за три года. Овечий сыр да копчёная скумбрия на столе. В бутылках четырёхгранных золотом жёлтым горит ракия, чернеет гымза, не просвечиваясь.
— Это весь твой скарб, Василий свет Васильевич? — спросил громко по-русски отец Татьяны, указав перстом на снедь да на новое корытце, висевшее на красных плетёных шнурах в углу — на сносях была Татьяна, жена Васила.
— Вон ещё море, — сказал Васил.
— Море твоё голое, и ты сам — голь вологодская…
Вот тогда и сдавил в руке толстую коричневую кружку молодой рыбак Васил. Косой срез глиняной кружки впился в ладонь. Смешалась кровь с тёмно-красной гымзой. Склеил Васил кружку самодельной замазкой. На память.