— Да. Говори, говори…
— Сирень у нас называют люляк, может, это слово оттуда, из Турции. Фиалки мы называем теменушками… Подснежники — кокиче, а безвременники — минзухар. Безвременник — мой цветок. Чему ты улыбаешься, сынок?
Всходило солнце, нежное, большое, розовое и чистое. Выходило из моря, вымытое и очень родное, почему-то очень родное в это утро. Даже цикады замерли, даже волны притихли. Вдруг дохнул ласковый тихий ветерок. И в этой тишине я услышал, как запела амфора.
— Никак поёт? — спросил старик.
— Да…
— Это, говорят, на счастье… Утром поют большие раковины и амфоры, но надо знать ветер и уметь держать амфору.
Амфора пела долго.
Море начало менять цвета: к горизонту синее, а внизу, на отмели, зеленоватое, слева вдали стало вдруг ярко-бирюзовым — может, потому, что вдалеке заалела под лучами плотная чешуя черепичных крыш рыбацкой деревушки.
— Пойдём, пора, — сказал Васил.
Мы спускаемся к морю. Старик медленно сходит по тропинке, как всегда останавливаясь и всматриваясь в солнце. Так он делал всю жизнь, и от этого лицо его стало правдивым и честным. Их было трое — он, Васил, море и солнце.
«Тальян» вчера мы поставили сразу за скалами. С высоты сеть казалась чем-то загадочным, поплавки, как бусины. Поставить сеть — это большое уменье, каждый раз «тальян» ставят иначе.
Рыбы было намного больше, чем всю эту неделю. Значит, снова худенькая приёмщица Албена повесит перед конторой кооператива на большой доске, небрежно выкрашенной к Пасхе застарелой краской цвета переспелых вишен, «молнию»: «Берите пример с пенсионера Басила Николова».
Рыба билась в лодке, плескала в лицо водой. На лице застывали чешуйки, на губах сохли солёные капли.
— Эй, рыбаки! Доброе утро!
— Привет, — прокричал я в ответ.
На берегу стояли Марек и Марион. Они подтянули к причалу нашу лодку.
— Ну как улов?
— Вы сегодня так поздно гуляете, дети? — не то укоризненно, не то печально спросил Басил.
— Ну не сердись на нас, чичо Васко, — сказала Марион.
Я перевел её слова с немецкого. Старик медленно улыбнулся и протянул обе руки к солнцу. Руки в локтях у него не сгибались от ревматизма, и от этого издали казалось, что старик держит солнце прямо перед собой.
— Солнце…
Марек — поляк, Марион — немка. Они познакомились здесь, в Златних Пясцах, живут на одном этаже со мной, в Доме журналистов. Он — газетчик, она — техник в типографии. Языка друг друга они почти не знают, и я иногда перевожу им; они не обижаются, если это выходит у меня плохо. Они не так молоды. Их отцы убиты на последней войне. Марек с матерью один год был в Освенциме. Когда я это переводил, Марион глотала воздух, и её серые, всегда удивлённые глаза медленно наполнялись слезами.
Марек знает русский, и старик Басил слышал об этом. Чичо Васко знает, что такое Освенцим: пошёл двадцать шестой год, как у него нет единственного сына Петко, борца за народное дело, сгинувшего в немецком лагере смерти.
— Переведи ему, что сегодня сказочное утро. Что сегодня солнце, как роза, — просит меня Марион.
— Переведи ей, что я хочу, чтоб она стала моей женой, — просит Марек.
— Я это уже переводил, — отвечаю я.
— Пойдёмте слушать, как поёт амфора, — приглашает старый рыбак. — Амфору я подарил Татьяне в день нашей свадьбы. Больше у меня ничего не было. Вот он, я зову его внуком, приехавший сюда на тёплый берег с далёкой холодной родины моей жены Татьяны Ивановны, сказал вчера, что эта амфора была наполнена не маслом из розовых лепестков, а нашей любовью…
— Он прав, — отвечает Марек.
— Это хорошо, что вы с ним похожи, — с трудом подбирает русские слова Василий Васильевич, глядя в мои глаза.
— И человек должен быть наполненным вечной любовью к людям, к траве, к солнцу, — говорит Марион.
— Как амфора розовым маслом до самых краёв, — говорю я.
— И помнить свои корни. Помнить прадедов, — говорит Васил Николов.
Жемчужина Индии
В Агру мы прилетели под вечер. Наскоро приняв освежающий душ, я вышел за ворота отеля и сразу же был окружен тесным кольцом велорикш.
— Сааб хочет увидеть старинную крепость Моголов?
— Сааб желает побродить по Старому Базару? — кричали они, отпихивая друг друга.
— Нет-нет, — сказал я, решительно отмахиваясь ладонью.
Индия. Апрель 1967 года.