Но никто не смеется его шутке.
Помню, однажды я спросила Тату: «А почему у дяди Серго нет жены, нет детей?» Я вдруг представила себе, что могла бы играть с ними, как с Гиви и тигранятами, я готова была заранее полюбить их. Бабушка Тата ответила не сразу: «Ах, Ли, Ли, была и у нашего дорогого Серго невеста. Писаная русская красавица. На Натали Пушкину похожая. Извела ее тюрьма, сибирская ссылка… Там ее и похоронили… А потом…» Что ж потом?..
Я вспоминаю тот давний разговор, и мне так жалко дядю Серго — как много пришлось ему пережить… И чувствую — люблю его еще больше.
— Значит, переименовали, — удовлетворенно повторяет Тата. Она задумывается на минутку, глаза становятся строже и печальнее. — А я ведь прекрасно помню тот день, когда Арсен убил генерала Грязнова, — говорит она. — Я все видела своими глазами с нашего балкона…
И Тата поворачивается лицом к распахнутой балконной двери, за которой в густых ветвях акации восторженно верещат воробьи.
— Может, Серж, тебе для твоей книги и пригодится мой рассказ? — спрашивает Тата. — А? Ведь тебя тогда не было в городе, гоняли где-то по тюрьмам, если не ошибаюсь…
— Да, не ошибаетесь, Мария Марковна, — соглашается дядя Серго и усаживается напротив бабушки. — Ну конечно, мне интересно все, что имеет отношение к тому времени. Рассказывайте! Рассказывайте, прошу вас!
Папе тоже хочется послушать, он придвигается поближе, а мама и бабушка перестают переговариваться о своих делах.
— Да, памятный девятьсот пятый! — медленно произносит бабушка Тата. — Сколько бы я ни прожила, наверно, не смогу забыть… Какое царило возбуждение в умах, какое ожидание! В те дни в подъездах и почтовых ящиках мы то и дело обнаруживали листовки. Они либо призывали к свержению царя, к борьбе, к восстанию — это после Кровавого воскресенья, после расстрела в Петербурге… Либо в листовках предлагалось жителям рано гасить свет в окнах в знак траура по только что казненным в Метехах. На улицах стало страшно по вечерам — мрак, тишина мертвая. Только и слышны шаги городового — его будка стояла как раз возле нашего дома…
Посадив меня рядом, дядя Серго облокотился обеими руками на стол и слушает Тату с напряженным вниманием.
— И вот однажды, — продолжает она, — к нам в подъезд подкинули листовку с предупреждением: с одиннадцати до четырех дня не выходить на улицу. Ну и сразу стало ясно: что-то готовится, что-то должно произойти. Но что именно, могли лишь гадать. В тот день мы без конца выглядывали в окна, следили за улицей. Но Георгий Михайлович никого не хотел слушать: твердил, что у него неотложные дела, и уехал с утра в городскую управу… Мы ужасно за него беспокоились… Я не могла усидеть на месте, все бегала на улицу: вдруг что-нибудь случится!.. И вот выскочила я, кругом пусто, ни души. Добежала до угла Головинского проспекта, хотела заглянуть, не возвращается ли Георгий Михайлович. И тут на углу встречаю странного человека в рабочей одежде, с ведром. Меня сразу поразил его взгляд, острый, горящий. Почудилось, он словно бы предупреждает меня об опасности, приказывает вернуться домой… Но сказать человек ничего не сказал, надвинул кепку на глаза и скрылся во дворе. Поразительное его лицо я прекрасно запомнила…
— И это был сам Джорджиашвили? — в необычайном волнении спрашивает дядя Серго, схватив руку Таты.
— Да, Серго, он… Через два дня портрет был напечатан в тифлисских газетах, и я не могла не узнать…
— Н-ну, рассказывайте же подробнее! — торопит дядя Серго, и я вижу, как разгораются румянцем его щеки. — Как раз в тот день он и убил Грязнова?
— Да, в тот день! Как потом рассказывали, Джорджиашвили несколько дней караулил его возле дома. А жил генерал Грязнов по соседству с нами. Ты же знаешь, Серго!
— Конечно, знаю! Но вы подробнее… что вы сами видели?
— Вернулась я домой и жду, что дальше. Ждала, может быть, часа два-три и лишь на минутку отошла от окна, как вдруг грохнуло под окнами, все стекла зазвенели, чуть не вылетели! Я выскочила на балкон и вижу: генеральская пролетка на тротуаре, страшно мечутся, ржут и встают на дыбы перепуганные лошади. И кучер кричит, и городовой бегает, размахивая шашкой, а в коляске, поперек, лежит человек в генеральском мундире, и на нем кровь… Я перепугалась, убежала в спальню. Да и на балкон больше никто из нас не выглядывал — страшно: на улице свистят, стреляют, бог знает, что делается… Ну, а потом вернулся из управы Георгий Михайлович и рассказал, что революционеры казнили генерала Грязнова за его жестокость…
— И это все было на нашей улице? — со страхом спрашиваю я. Не могу представить себе, что убийство совершилось на этой самой улице, по которой я хожу гулять, бегаю к «Лагидзе» пить сладкую воду и покупать мороженое.